ДРУГОЙ СОЦИАЛИЗМ Октябрь, нэп и "завещание" Ленина в исторической перспективе 1999 г. оглавление Демонстрация статуса Советская история удивительна. Ошеломленные катастрофическим настоящим, расчетливо сбиваемые с толку мельтешением телевизионных новостей, мы редко задумываемся об этом. Раньше хоть официальная пропаганда талдычила о "новой эре", о "родине социализма", о "первом государстве рабочих и крестьян". Теперь и того уже нет. О беспрецедентности и уникальности "советского опыта" говорить стало как бы неприлично. Между тем признание его исторической новизны и неповторимости - не комплимент, не медаль за отвагу, а всего-навсего констатация факта, без глубокого осознания которого нынче и шагу ступить нельзя. Иначе как вслепую, с перспективой все новых неправильных ошибок. Два момента в нашей новейшей истории, исключительные и сами по себе, и по своему определяющему воздействию на все ее дальнейшее течение, особенно сильно поражают мое воображение. Первый - 1917 год, его две революции, из которых вторая смела первую и, перечеркнув открывшуюся перспективу эволюционного саморазвития, поставила страну на путь искусственного создания небывалых общественных форм. Революций в мировой истории было много. Но Октябрьская отличалась от всех предыдущих двумя поразительными особенностями. Она не добивала старый, обветшавший общественный строй, а убивала строй, еще только складывавшийся в пореформенной России, находившийся на восходящей линии своего развития и в Феврале получивший для этого дополнительные возможности и стимулы. И она увидела свою задачу не в том, чтобы дать простор новой жизни, уже выросшей и созревшей в недрах прежнего порядка вещей, а сама принялась эту новую жизнь "строить", по собственному разумению и как бы на пустом месте. То есть вместо скромной роли акушерки, которой довольствовались ее предшественницы, она самонадеянно взяла на себя миссию Господа Бога. Странным образом мы долго не видели в этом не только ничего необыкновенного, но даже просто проблемы. Дали себя заговорить умиротворяющими псевдонаучными словами: да, мол, все это так, но это же социалистическая революция, своеобразие которой в том и состоит, что... Как будто, от того, что мы пришпилили к необычайному явлению некий эпитет (точность которого еще нуждается в проверке, но не о том сейчас речь), оно получало достаточное обьяснение! Не больше, чем пресловутые "тарелки", когда их стали называть по-научному "неопознанными летающими объектами". И что, кроме бессодержательной тавтологии, дает нам словечко "своеобразие" применительно к такой сногсшибательной исторической аномалии? Впрочем, сколь ни оригинальна была сама Октябрьская революция, еще более удивительными оказались ее ближайшие результаты, а именно, судьба созданного ею общественного строя, еще конкретнее - те перипетии, коими были отмечены первые годы его существования. Действительно, отдадим себе отчет: едва этот новый строй возник и приобрел более или менее законченные очертания, облекся системой адекватных ему институтов и норм, получил свое имя - "военный коммунизм", а также соответствующее идеологическое обоснование и закрепление (в виде программы РКП(б), принятой ее VIII съездом, март 1919 г.), как почти сразу же и был замещен - чем? Если бы прежним строем, дооктябрьским или даже дофевральским, то такое попятное, реставрационное движение, как бы к нему ни относиться, не заключало бы в себе ничего необычного. Так ведь нет! Новый строй сменился другим новым строем - нэпом. И, как первый был решительно непохож ни на что ранее бывшее в мировой истории, так и второй, будучи во многих отношениях антиподом первому, вместе с тем представлял собою, как скажет впоследствии один видный большевик (Е.А.Преображенский), "оригинальный, нигде не существовавший хозяйственный строй". Если учесть, что к концу 1922 г., то есть к пятой годовщине Октября, нэповскую систему уже можно было считать в основном сформированной, то это значит, что всего за пять пореволюционных лет страна успела пожить при двух одинаково новых и своеобразных, но совершенно различных общественных устройствах! Это ли не осьмое чудо света? Главный герой предлагаемого очерка - Ленин, основной материал - нэп. Ленин - одна из сложнейших фигур в мировой истории. В наше время, оказавшись у разбитого корыта, мы в поисках объяснения все чаще обращаемся к советскому прошлому. Это правильно и плодотворно, но, к сожалению, вопрос "почему?" нередко подменяется более бедным и элементарным "кто виноват?". Конечно, соблазнительно найти в нашем прошлом того злодея, от которого все и пошло, и, подобно гоголевскому Вию, уставить на него железный палец: "Вот он!" Нельзя сказать, чтобы такая персонификация исторической ответственности была заведомо несправедливой: ведь наряду с необходимостью в истории участвует и свобода воли. Но, во всяком случае, категория вины недостаточна и не должна замещать собою анализ объективных процессов. Нынче именно Ленин чаще других выдвигается на роль "главновиноватого", так что даже и Сталин, "автор" 30-го и 37-го годов, уходит в его тень. Что ж, вождя Октября, конечно, нельзя считать непричастным не только к злодеяниям сталинщины, но и к теперешней катастрофе. Только зависимость здесь не столь однозначна, как это представляется многим. Это человек, чья мысль и воля явились в руках истории орудием, наверное, самой крупномасштабной из когда-либо предпринятых ею "проб" и едва ли не тягчайшей из совершенных ею "ошибок". И вместе с тем человек, который в остром споре с самим собой и с понятиями своего времени, во много далеко его опережая, попытался эту ошибку исправить. Притом исправить движением не назад, а вперед. Вождь революции, толкнувшей Россию на тупиковый, гибельный путь, и - мыслитель, прожектором своего уникального ума наполовину высветивший для нее перспективу спасения, которая и нынче лишь брезжит перед нами вдали. Подобный масштаб и подобная степень сложности исторического лица плохо вмещаются рассудком. Отчасти и поэтому говорить в таком духе о Ленине сейчас не принято - ни среди тех, кто из политических выгод отдает ему дань ритуального славословия, ни среди пропагандистов нынешней официальной идеологии. Первые, по слову Некрасова, "пригвождают жирным поцелуем несчастного к позорному столбу", вторые лепят из него демона. Особенно забавно бывает наблюдать, как люди, еще не так давно усердно обслуживавшие ленинский культ и на том сделавшие карьеру, не моргнув глазом продолжают строить ее на развенчании поверженного кумира. Общим же для хвалителей и хулителей является то, что каждая из сторон пытается как-то упростить, "выпрямить" его образ - в своих целях и на свой лад, низвести до собственного интеллектуального и нравственного уровня. Стремления тех и других понятны, но одинаково неплодотворны. Что касается нэпа, то из всех периодов советской истории, если не считать Отечественной войны, его сейчас вспоминают, пожалуй, чаще других. В этом нет ничего странного: катастрофические итоги ельцинского "курса реформ" естественно заставляют обращаться к первой после 1917 года и поначалу весьма успешной рыночной реформе. Однако меня в данном случае больше занимают не собственно экономические, а социально-философские аспекты и уроки нэпа: нэп как выход из, казалось, полной безвыходности, как попытка разрыва пут исторической предопределенности, как опыт принципиально иных, чем до и после того, взаимоотношений социализма и капитализма. Ни раньше, в период военного коммунизма, ни позднее, на протяжении всей последующей советской эпохи страна не знала ничего подобного. Этот исторический прецедент сегодня как никогда актуален. Смысловой центр очерка - так называемое политическое завещание Ленина, несколько его последних статей и писем (декабрь 1922 - март 1923), где не только дано итоговое теоретическое осмысление опыта нэпа, но и запечатлена, по его же словам, "коренная перемена всей точки зрения нашей на социализм". В истории есть точки, из которых особенно далеко видно назад и вперед. Как бы высвечивается, становится понятной общая линия исторического движения. При этом такие точки сами по себе могут и не быть наиболее важными событиями, отмечающими какие-то главные изломы исторического процесса. Их особая роль относится не столько к движению истории, сколько к ее познанию. Для первой половины советской эпохи "завещание" Ленина способно, мне кажется, сыграть как раз такую роль. Ибо оно заключает в себе существенно новый взгляд и на нэп, и на Октябрьскую революцию, и на проблему социализма вообще, и на его перспективы в России. Два слова о теоретической базе предлагаемого рассуждения. Наиболее адекватной его предмету (как, в свою очередь, и "духу времени") мне из современных, постмарксистских философско-исторических концепций представляется теория конвергенции, то есть взаимосближения и "встречной деформации" (А.Д.Сахаров) капитализма и социализма. В обоснование сахаровской ее интерпретации и с целью упорядочить ее понятийный аппарат мною была опубликована статья, которую можно рассматривать как своего рода методологическое введение к данному очерку 1. Речь там шла, в частности, о "внутрисистемной" конвергенции либеральной и социалистической тенденций как определяющей черте современного капитализма, "капитализма с человеческим лицом", по удачному выражению Сахарова. Вводились понятия о доконвергентной и конвергентной эпохах мировой истории, пролетарская революция рассматривалась как опыт "переворачивания" доконвергентного капитализма в доконвергентный же (тоталитарный) социализм, которому, в свою очередь, противополагался социализм плюралистический, конвергентный. Ранним и потому особенно ценным опытом последнего, крупномасштабным, возведенным его автором и теоретиком Лениным в ранг долговременной государственной политики (хотя и крайне несовершенным, односторонним), я как раз и считаю нэп. Что такое НЭП? Уточним для начала: этим словом обозначают у нас два взаимосвязанных, но все же различных понятия - новую экономическую политику советского государства, проводившуюся в 1921-1928 годах, и новый вид общественного устройства, сформировавшийся на ее основе. В тексте эти значения, как правило, различаются без труда и в таких случаях специально не оговариваются. Итак, что же такое нэп (во втором из названных значений)? Ответ всего естественнее построить на сопоставлении нэповской структуры с той, что ей предшествовало. А именно, с военным коммунизмом 1918-1920 гг. - первой после Октября более или менее сложившейся системой общественных отношений. Даже самое поверхностное знакомство с этими двумя структурами позволяет видеть, что их взаимоотношения характеризуются бросающейся в глаза двойственностью: с одной стороны - почти тождество, с другой - столь же полная противоположность. Вся политическая система военного коммунизма, за весьма небольшими исключениями, сохранилась и в годы нэпа. Однопартийность, обеспеченная пресечением деятельности всех других, в том числе социалистических, марксистских, партий, репрессиями в отношении их руководителей и рядовых членов, закрытием небольшевистских газет и журналов. Полное господство партии над государством, а исполнительной власти над законодательной и судебной. Фактическое отсутствие всех демократических свобод (еще так недавно отвоеванных у царизма!), включая свободу слова, пересечения границы, забастовок, вероисповедания и пр., неравное избирательное право для рабочих и крестьян (вместо равного, по которому шли выборы в Учредительное собрание, разогнанное большевиками) и поражение в правах для представителей бывших господствующих классов. Цензура и жестко поддерживаемый моноидеологизм в печати, в системе образования, в общественных науках. Специальныe карательные органы (ВЧК, потом ГПУ) для "внесудебной расправы" над политическими и идеологическими противниками... Словом, все основные черты того диктаторского и репрессивного, по существу тоталитарного, режима (хотя и пребывавшего тогда еще в юной, бескорыстно-уравнительной, революционно-романтической поре своей биографии), который под именем "диктатуры пролетариата" сформировался в России за первые два-три послеоктябрьских года, мы видим и в период нэпа. Кое в чем он даже ужесточается: одновременно с решением о замене продразверстки продналогом X съезд РКП(б) принимает печально знаменитую резолюцию о единстве партии, распространившую диктаторский принцип на внутрипартийную жизнь и, как известно, впоследствии хорошо послужившую Сталину в организации "большого террора"; к прежним категориям "лишенцев", то есть людей, лишенных избирательного права, добавляются нэпманы. Продолжают выноситься - хотя и намного реже, чем во время гражданской войны, и тысячекратно реже, чем в 30-е годы, - расстрельные приговоры "врагам народа", в том числе групповые, в наиболее важных случаях с ведома и санкции Ленина. 17 мая 1922 г. в письме к наркому юстиции Д.И.Курскому Ленин предлагает в проекте Уголовного кодекса "открыто выставить... положение, мотивирующее суть и оправдание террора. Его необходимость, его пределы". И поясняет: "Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас". А на вопрос о "пределах" тут же отвечает: "Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условие применения на деле более или менее широкого". Пройдут считанные годы, и "революционное правосознание" Сталина, Вышинского, Ульриха, "революционная совесть" Ягоды, Ежова, Берии распространят этот тезис на миллионы ни в чем не повинных людей. На таком фоне нередко упоминаемый ныне "философский пароход" - массовая высылка в том же 1922 г. оппозиционно настроенных деятелей науки и культуры - выглядит едва ли не актом гуманности. Правда, как увидим ниже, в годы нэпа делаются и некоторые шаги в сторону ограничения тоталитарности: упорядочивается законность, проводится частичное разгосударствление профсоюзов, Ленин перед смертью предпринимает попытки уменьшить всевластие и бесконтрольность партийной олигархии. Но все это не меняет общего характера политической системы. Существующий в этот период уровень демократических свобод по большинству показателей остается намного ниже не только дооктябрьских, но и дофевральских отметок. Напротив, в области экономики, в которой, собственно и заключена вся специфика новой экономической политики, военный коммунизм и нэп - антиподы. Если первый и в хозяйственных вопросах - стопроцентная диктатура (всеобщая трудовая повинность, уравнительное распределение, упразднение денег и пр.), то второму свойственны значительное сокращение сферы действия командно-административных методов, свобода внутренней торговли, та или иная степень самостоятельности хозяйствующих субъектов. Если первый проникнут стремлением к унификации, подчинению всего и вся коммунистическим нормам, то второй принципиально многоукладен. 20-е годы - единственный период советской истории, когда в стране принципиально допущен капитализм, когда социализм и капитализм уживаются под одной крышей. Разумеется, это не означает, что в одном государстве имеют место сразу два общественных строя,- так не бывает. Под социализмом и капитализмом тут понимаются элементы того и другого, совокупность которых образует биполярную общественную структуру. В данном случае эти элементы присутствуют не в том виде, в каком они существовали в условиях доконвергентного капитализма. Там это выглядело как борьба все усиливающейся оппозиционной социалистической тенденции против господствующей либерально-консервативной в рамках более или менее однородной общественной системы. Здесь же социализм и капитализм противостоят один другому как два социально-экономических уклада: первый - в тотально обобществленной промышленности, второй - в количественно преобладающем частном секторе, в виде "мелкобуржуазной стихии" деревни и отчасти города. При сохранении биполярности, полюса здесь как бы поменялись местами: социализм держит в руках всю полноту государственной власти, выступает как ведущая, активная сила, капитализм же, довольствуясь ролью ведомого, пытается лишь выговорить для себя право на известную самостоятельность. Еще более важно другое отличие - относительно мирный характер их взаимоотношений. Многоукладность существовала и при Романовых, и при военном коммунизме. Но ни в первом, ни, особенно, во втором случаях, когда в форме экспедиций продотрядов город, как во время татарского ига, совершал опустошительные набеги на деревню, мирными их взаимоотношения назвать было нельзя. С переходом к нэпу ситуация меняется в корне. Признавая неизбежность длительного сосуществования двух укладов, государственная власть вырабатывает и реализует программу их обоюдногo движения навстречу друг другу. В чем это выражается? Прежде всего, в ряде "уступок капитализму". Отменена хлебная монополия (кстати, введенная еще Временным правительством), разрешена торговля хлебом, в годы военного коммунизма каравшаяся как "государственное преступление". Допущена или освобождена от ограничений торговля и другими товарами. Восстановление рыночных отношений как внутри города и деревни, так и между ними сопровождается возрождением соответствующей инфраструктуры (например, кредитных учреждений), введением твердой валюты. Разрешено мелкое и среднее частное предпринимательство, легализовано использование в нем наемного труда. В 1925 г. это разрешение распространено и на деревню. Особенно усилились позиции частного капитала в сфере торговли. Еще важнее другое - те изменения, которые с переходом к нэпу происходят в самом госсекторе. Вот главные из совершившихся тогда перемен в механизме функционирования национализированной экономики. Восстановление системы наемного труда. В годы гражданской войны она была фактически заменена всеобщей трудовой повинностью, ограничивавшей перемещение рабочей силы. С переходом к нэпу отменялись мобилизации, были расформироованы трудовые армии. Новый кодекс законов о труде (1922) предусматривал свободу труда. Взаимные обязательства работника и администрации регламентировались трудовым договором. Замена уравнительного распределения заработной платой, дифференцированной в соответствии с количеством (продолжительностью, интенсивностью) и качеством (сложностью) труда, иначе говоря "оплата рабочего труда... по ценам вольного рынка" (Ленин, ноябрь 1921), введение сдельщины. Одновременно переход с натуральной формы вознаграждения за труд (в 1920 г. дошедший до 92,6 процента среднего заработка) на денежную и отмена введенного в 1920-1921 гг. бесплатного предоставления товаров и услуг. Частичная денационализация: сдача в аренду частным лицам, кооперативам и товариществам низкорентабельных государственных предприятий, не только мелких, но нередко и средних. Развитие смешанной (государственно-частной) формы собственности - например, в виде концессий, различных акционерных обществ и пр. Повышение хозяйственной самостоятельности национализированных предприятий, а в государственном руководстве их деятельностью перенос центра тяжести с жестких административных воздействий на более мягкие, косвенные, экономические способы регулирования (кредит, налоги и т.п.). Наконец, последнее - распространение товарно-денежных отношений и на взаимоотношения между государственными предприятиями, перевод всех отраслей народного хозяйства на самоокупаемость ("хозрасчет"), а большинства из них и на коммерческий расчет, при котором критериями успеха являлись рентабельность, прибыль. Основными субъектами самостоятельной экономической деятельности в сфере промышленного производства стали тогда тресты. Статья 1-я декрета ВЦИК и СНК от 10 апреля 1923 г. гласила: "Государственными трестами признаются государственные промышленные предприятия, которым государство предоставляет самостоятельность в производстве своих операций согласно утвержденному для каждого из них уставу и которые действуют на началах коммерческого расчета с целью извлечения прибыли... Государственная казна за долги трестов не отвечает". Согласно тому же декрету, продукция трестов реализовалась "по ценам, назначаемым по соглашению с покупщиком". И хотя устав треста утверждался в ВСНХ, хотя в состав правления входил его представитель, а львиная доля прибыли изымалась в доход государства, определенной частью, заработанных средств трест распоряжался по своему усмотрению, направляя ее на расширение производства, на "выдачу наградных для рабочих и служащих" и на улучшение их быта. Еще более последовательно "рыночным" институтом являлись синдикаты - органы оптовой торговли, создававшиеся на паевых началах трестами для исполнения снабженческо-сбытовых функций. Выступая в качестве посредников между потребителем и производителем, синдикаты "стали уделять серьезное внимание изучению конъюнктуры рынка, рекламе своих товаров, ценам на продукцию сельского хозяйства и, следовательно, покупательной способности населения" 2. По отношению к самой промышленности они играли все более активную роль: стимулировали (а нередко и финансировали) выпуск новых видов товаров, расширение ассортимента повышение качества продукции, снижение издержек производства. "Благодаря этому к концу 20-х годов, по мнению большинства специалистов, синдикаты представляли собой основу системы управления народным хозяйством страны", тогда как "отраслевые управления народным хозяйством теряли реальную власть над промышленностью" 3. Все эти изменения, вполне очевидно, имели общий вектор - от казарменного коммунизма периода гражданской войны в направлении рыночной экономики. С другой стороны, во встречное движение пришел и частнособственнический крестьянский уклад. Основной формой его сближения и сотрудничества с госсектором, выгодной для крестьян, не покушавшейся на их независимое единоличное хозяйствование и вместе с тем вносящей в него элементы все более глубокого обобществления, явилась кооперация. В последние предоктябрьские годы кооперация в различных своих формах успешно и быстро развивалась в России. Однако большевистская власть довольно долго относилась к ней подозрительно: считалось, что экономически кооперация находится под контролем кулаков, политически - меньшевиков и эсеров Следствием такого взгляда было то, что в обстановке военного коммунизма она была задекретирована до смерти. Одной из первых вех ее удушения явился декрет СНК от 2 декабря 1918 г. о национализации Московского народного (кооперативного) банка. Незадолго перед тем в беседе с делегацией кооператоров Ленин заявил, что советская власть не может отказаться от национализации кооперативного капитала Он полагал "что в новом обществе и кооперация должна строиться на новых принципах (поголовный обязательный охват населения, отмена паев и пр.)". В результате "победила линия на огосударствление кооперации, воплощенная в декретах СНК от 10 апреля 1918 г., 16 марта 1919 г. и 27 января 1920 г.". Патриоты кооперативного движения пытались оспорить эту линию доказывали, что при такой экономической политике крестьянство утрачивает интерес к развитию своего хозяйства, что твердые цены реквизиции и т.п. уже привели к сокращению посевов и уничтожению скота а в ближайшем будущем грозят полной продовольственной катастрофой, - их не желали и слушать. Ответом властей на статью А.В.Чаянова, где этот выдающийся экономист-аграрник показывал социальную и экономическую нелепость "государственного коллективизма" стало закрытие журрнала "Кооперативная жизнь", поместившего статью. 4 Вполне естественно, что не подкрепленное никакой материальной заинтересованностью требование обязательного участия в потребительской кооперации всего населения привело к ее фактическому свертыванию, а усиленно насаждавшиеся в деревне сельскохозяйственные коммуны, артели, ТОЗы рассыпались раньше, чем успевали собрать хотя бы один урожай; к началу 1921 г в них числилось всего полпроцента сельских жителей. С переходом к нэпу отношение советской власти к кооперации начинает меняться. По словам Ленина, вопрос о ней, "как бы закрытый до известной степени, превратился в открытый" 5. В выступлениях на X съезде партии он подчеркивает, что отмена стеснительных рамок для кооперации является одним из важнейших условий оживления крестьянского хозяйства. Директивы ЦК РКП(б) от 31 марта 1921 г. по основным вопросам перехода к новой экономической политике предусматривали, в частности, отделение сельскохозяйственной и кустарно-промысловой кооперации от потребительской - к выгоде для всех этих разнопорядковых хозяйственных форм, пересмотр ранее принятых декретов о кооперации. В августе 1921 г. проходит учредительный Всероссийский съезд сельскохозяйственной кооперации. В декабре того же года в резолюции "О сельскохозяйственной кооперации" IX съезд Советов ставит задачи согласования работы земельных органов с кооперацией, заключения с нею договоров о контрактации, выдачи кредитов и авансов. Правда, в первые месяцы нэпа Ленин высказывается о кооперации все еще довольно сдержанно ("Кооперация мелких производителей... неизбежно выдвигает на первый план капиталистиков, им дает наибольшую выгоду"), но основной акцент уже иной: "... "кооперативный" капитализм в отличие от частнособственнического капитализма является при Советской власти разновидностью государственного капитализма и в качестве такового он нам выгоден и полезен сейчас..." ("О продовольственном налоге", апрель 1921 г.). Вместе с принципом безусловной добровольности нэп вернул кооперации жизнь - настоящую массовость, естественное многообразие форм, реальный прогресс по показателям их деятельности. Особое значение имело развитие сельскохозяйственной кооперации, основными формами которой стали (как и до Октября) товарищества по сбыту сельхозпродуктов и по снабжению крестьянских хозяйств орудиями производства, а также по предоставлению своим членам дешевого кредита. Росло количество специализированных товариществ - машинных, льноводческих, животноводческих, маслодельных и пр. Различными видами кооперации, преимущественно по сбыту и заготовкам, "было охвачено к 1928 г. около 1/3 крестьянского населения" 6. Одновременно все более регулярный и упорядоченный характер приобртали партнерские связи кооперативов и их объединений с госсектором. "Через специальные производственно-сбытовые системы сельхозкооперация сумела организовать снабжение промышленности хлопком, льном, пенькой, табаком, махоркой, свеклой, шерстью, кожей, маслом и т.д." 7. Были заключены генеральные договоры сельхозкооперации со многими из синдикатов. Тем самым складывался единый государственно-частный народнохозяйственный комплекс. Все это означало, как говорили, укрепление смычки - сближение двух основных укладов, их углубляющуюся интеграцию на взаимовыгодных условиях и на общей правовой базе. Но что такое "смычка", что такое встречное движение двух укладов, если не конвергенция капитализма и социализма? И как в таком случае можно определить тот экономический порядок, в рамках которого "командные высоты" в народном хозяйстве: крупная промышленность, банковская система, связь, железнодорожный и водный транспорт, земля и ее недра, внешняя торговля - обобществлены, находятся в руках государства и в котором при этом совершается указанное встречное движение? Очевидно, тут перед нами некая модель конвергентного экономического - и даже шире: социально-экономического - строя. Констатация как будто неоспоримая. Однако тем острее вытекающий из нее вопрос: как же это могло получиться в данных обстоятельствах места и времени? Спасение нэпом Тут необходимо объясниться. Взломав доконвергентный капитализм, социалистическая революция обречена была из его обломков строить новое и, значит, не могла сложить из них ничего, кроме доконвергентного же социализма, перевернутого продолжения дореволюционной действительности. Сначала так и получилось: военный коммунизм был в этом смысле пусть уродливым и нежизнеспособным, но законным детищем Октября. Да что говорить о России! Страны гораздо более развитые тоже еще далеко не были готовы к чему-то принципиально иному, в эпоху конвергенции они смогли в полной мере вступить лишь после победы над Гитлером, во второй половине века. А теперь вдруг выясняется, что первый широкомасштабный опыт симбиоза капитализма с социализмом, наподобие оазиса в пустыне, впервые возник еще глубоко в недрах доконвергентной эпохи, и не "у них", а у нас, в одной из наименее пригодных для этого стран (что, кстати, только что подтвердила кровопролитная гражданская война, с обеих сторон преисполненная крайней жестокости). Как понять такую невероятную историческую инверсию и аномалию? Ответ складывается из двух частей. Во-первых, отмеченная закономерность носит самый общий характер, Россию же, как давно сказано, "аршином общим не измерить". Быть исключением из правил - вполне по нашей части. Между прочим, еще за четыре года до нэпа, в марте-апреле 1917 г., когда в стране ненадолго сложилось равновесие и определенная взаимозаинтересованность противоборствующих сил - крупной буржуазии и народа ("двоевластие"), общественная ситуация обнаружила некоторые признаки конвергентной перспективы. Но это предмет отдельного разговора. Во-вторых, и в этом суть, возникновение нэпа объясняется совершенно исключительными обстоятельствами - той полной безысходностью положения, в котором оказалась Россия, а с нею и сами большевики на четвертом году своей диктатуры. Безысходностью сразу в двух планах - узком и широком. Первое достаточно общеизвестно: переход к нэпу был ответом на массовые ("ан-тоновщина", "кронштадтский мятеж") выражения недовольства крестьянства, которое по окончании гражданской войны более не желало мириться с продразверсткой. Это правильно и может быть проиллюстрировано рядом высказываний Ленина - человека, менее всего заинтересованного в "очернении" результатов политики военного коммунизма, проводившейся под его же руководством. "Крестьяне попали в эту зиму (1920-1921 гг. - Ю.Б.) в безвыходное положение, и их недовольство понятно... Мы говорим, что рабочие понесли неслыханные жертвы, теперь пришел год, когда в самом тяжелом положении очутились крестьяне"; "мы знаем, что нужда отчаянная, что всюду голод и нищета"; "кронштадтские события явились как бы молнией, которая осветила действительность ярче, чем что бы то ни было" 8. Положение в деревне, как и в городе, таково, что основным его обозначением у Ленина становится слово "кризис". "Необыкновенно тяжелый кризис крестьянского хозяйства, которое после всех разорений, вызванных войной, было еще добито и необыкновенно тяжелым неурожаем и связанной с этим бескормицей, потому что неурожай был и на травы, и падежом скота, ослабление производительных сил крестьянского хозяйства, сплошь и рядом осуждение его во многих местах прямо-таки на разорение,- вот картина крестьянского хозяйства к весне 1921 года" 9. Среди причин этого "ужасного кризиса", который "доходит до грани", Ленин прямо называет продразверстку, изъятие у крестьян не только "излишков" хлеба, но часто и того, что было минимально необходимо им самим на прокормление и посев: "...получилось так, что увеличенные продовольственные ресурсы мы собрали из наименее урожайных губерний, и этим кризис крестьянского хозяйства чрезвычайно обострился"; "Разверстка в деревне... оказалась основной причиной глубокого экономического и политического кризиса, на который мы натолкнулись весной 1921 года" 10. И вот - замкнутый круг. Разоренные, голодающие крестьяне того и гляди всей массой возьмутся за топоры и вилы, между тем стоит перестать снабжать город хотя бы теми крохами, что приносят продотряды, как против большевиков поднимется и посследняя их опора - рабочий класс. Прибавьте к сказанному "финансовый кризис в стране... в который выпущено такое обилие бумажных денег, какого свет не видал" (Ленин, март 1922 г.). Прибавьте страшный голод в Поволжье 1921-1922 гг. Падаль едят люди! Мертвых едят люди! Десять миллионов вымрет, если хлеба не будет, - криком кричал тогда Маяковский. И действительно, вымерли миллионы. Прибавьте, наконец, тотальный кризис средств: без жесточайшего насилия не обойтись (да и разучились обходиться), а оно уже не только непереносимо, но и не достигает своих целей и только все туже затягивает петлю на горле истерзанной страны. Все это составляло, однако, лишь временный план гораздо более общей исторической ситуации, которая осталась бы почти столь же неразрешимой и в отсутствие названных чрезвычайных обстоятельств. Суть ее заключалась в исходном и главном противоречии Октября: пролетарская революция и диктатура пролетариата в крестьянcкой стране. Я здесь не обсуждаю вопрос о том, насколько отвечал реальному содержанию октябрьского переворота марксистский термин "пролетарская революция", освящавший авторитетом высокой теории и европейских традиций акцию большевиков, захвативших власть силами некоторой части столичных низов вместе с недовольными отправкой на фронт подразделениями питерского гарнизона. Но вникнем в драматизм положения, в которое поставила Ленина и ленинцев их сногсшибательная октябрьская удача. Легко было взять власть, выхватив ее из слабых рук Временного правительства. Не так уж трудно ее удержать, сделав паролем правительства в Смольном четыре слова, которых жадно ждала страна: "долой войну" и "земля крестьянам". А заручившись поддержкой широких слоев населения и обладая государственной властью, уже не составляло большого труда подчинить себе и армию, и финансы, и железные дороги, и фабричное производство, и печать - все сферы более или менее цивилизованной городской жизни. Другое дело - деревня. Безбрежный океан патриархальности, в котором города выглядели островками. Вековечный уклад, переживший и князей-рюриковичей, и монгольских ханов, и крепостное право, и династию Романовых, крайне консервативный, мало изменившийся за десять веков писанной российской истории, а если в последние десятилетия перед революцией и начавший сравнительно быстро меняться, то уже никоим образом не в сторону социализма. Как же подступиться к этому океану, к этой "мелкобуржуазной стихии", которая, по выражению Ленина, "ежедневно, ежечасно и в массовом масштабе рождала из себя капитализм", с идеей социалистических преобразований? Старая марксистская литература, предназначенная отнюдь не для крестьянских стран, оставила на сей счет мало конкретных указаний. Что касается аграрной программы самих большевиков, то она не заглядывала дальше "изгнания помещиков" и национализации земли. То и другое пролетарская революция совершила в кратчайшие сроки, однако к решению проблемы "социализм и крестьянство" она в донэповский период не приблизилась, можно сказать, ни на шаг. (Между прочим, еще в "Аграрной программе социал-демократии в первой русской революции 1905-1907 в" (1908) Ленин разъяснял, что национализация земли сама по себе не является социалистической мерой, более того, "отрицание частной собственности на землю есть выражение требований самого чистого капиталистического развития".) Насаждались совхозы и коммуны (почему-то быстро хиревшие), вводились и упразднялись комбеды, менялись политические лозунги (от нейтрализации середняка к "союзу" с ним), но вся эта деятельность, в основном укладывавшаяся в рамки классического принципа "разделяй и властвуй", сосредоточивалась главным образом в сфере управления, идеологии, политики и лишь слегка царапала тысячелетний массив социально-экономического деревенского уклада. Более того, осереднячение деревни, которое явилось следствием аграрной реформы 1917-1918 гг., лишь укрепляло ее приверженность к этому укладу и вековечной мужицкой мечте - вольному хозяйствованию на своей земле, разумеется, единоличному. И вот ситуация: в городе, в промышленности стремительно идет "строительство социализма", сформирован режим, базирующийся на принципах централизации, железной дисциплины, "подчинения воли тысяч воле одного" (Ленин, 1918). Деревня же, как при Николае, остается "мелкокрестьянской" и хоть по возможности избегает спорить с языкастыми и грозными начальниками из города, чуть что хватающимися за пистолет, но хочет только одного: чтобы ее оставили в покое. Всем укладом своего хозяйства и быта, всеми своими обычаями, помыслами и интересами она противится навязываемому ей социализму. Два экономических строя в одной стране, между которыми зияющий провал, только увеличиваемый объективным ходом событий. Революция состоялась, удержалась, победила всех своих врагов и - застыла в полном бессилии перед мужицкой избенкой и лошаденкой. Что ж, во всем этом не было ничего неожиданного. Публицистика всех направлений политической мысли, как отечественной, так и зарубежной,- от монархистов и консерваторов до социалистов, включая левых социал-демократов типа К.Каутского и русских меньшевиков, - и до, и после 1917 года была на сей счет вполне единодушна: в России нет почвы для социализма в марксистском его понимании. Еще в "Наших разногласиях" (1884) Плеханов остроумно заметил: если бы крестьянина спросили, "нужна ли ему земля и следовало ли бы отобрать ее у помещиков", тот, безусловно, "ответил бы: да, нужна и отобрать ее следовало. На вопрос же, нужно ли ему "начало социалистической организации", сначала ответил бы, что он не понимает, о чем его спрашивают, а затем, с большим трудом понявши, в чем дело, ответил бы - нет, мне этого не нужно". Так что "в результате захвата власти революционерами не было бы никакого социализма". Значит, революция может сколько угодно называть себя социалистической, но в действительности она либо будет вынуждена ограничиться буржуазно-демократическими преобразованиями, доделкой недоделанного Пятым годом и Февралем (в первую очередь аграрной реформой), либо, замахнувшись на большее, расшибет себе лоб о деревню, рухнет под тяжестью непосильных для нее задач. Ленин, большевики пытались отбиться от подобных предостережений и прогнозов, но в их распоряжении был, собственно говоря, всего один веский аргумент - надвигающаяся пролетарская революция в главных капиталистических странах. Мол, когда она состоится, - а это должно произойти в самое ближайшее время,- то Россия, проложившая ей дорогу, детонировавшая мировой взрыв, окажется в совершенно новых условиях, благоприятствующих ее внутреннему развитию. Она будет "втянута (здесь и далее все формы выделения слов в цитатах принадлежат авторам. -Ю.Б.)в социализм. Ее отсталость, слабое развитие ее промышленности рассосутся, если хозяйственно Россия объединится в международную или хотя бы только европейскую Советскую республику вместе с передовыми странами" 11. А взяв на буксир Россию, победивший мировой социализм постепенно ассимилирует и русскую деревню, его волны мало-помалу размоют этот гигантский несоциалистический массив. Однако мог ли кто-нибудь гарантировать, что детонатор обязательно сработает и притом достаточно быстро? Даже среди большевиков не все были на сей счет такими уж безоглядными оптимистами. Известная попытка Г.Зиновьева и Л.Каменева сорвать октябрьский переворот, преодоленная лишь сокрушительным ленинским напором, отнюдь не была "странной и чудовищной", как расценивал ее Ленин: поступок двух видных большевиков явился всего лишь данью господствующему умонастроению, выражением их вполне естественной тревоги за судьбу революции. И вот год идет за годом, в развитых странах, преодолевающих последствия войны, множатся признаки стабилизации, мировая революция отодвигается на неопределенное, будущее, мечтать о ней можно, но рассчитывать на нее не приходится, - и как же теперь быть большевикам? Где же для крестьянской страны формула решения проблемы социализма? Где оправдание октябрьской авантюры и каков может быть из нее выход? Похоже, остается одно из двух: либо осадить назад, к "буржуазной демократии", и, разделив власть с другими партиями, скорее всего, ее потерять, либо, наоборот, воспользовавшись силой власти, попытаться сломить сопротивление деревни и все-таки, чего бы это ни стоило, прорваться к социализму. Большевистская верхушка упорствует, она таки совершает эту попытку - создает режим военного коммунизма. Результат известен: к 1921 году противоречие между социализмом и крестьянством не только не исчерпано, но на новом этапе оказалось воспроизведенным в еще большей теперь уже вовсе непереносимой остроте. Значит, выбора все-таки нет, и ничего не остается, как сдаться? Так ко всем вышеупомянутым кризисам, переживаемым большевистской революцией, прибавился еще один, быть может, самый тяжелый, - кризис идей (штука, нам, сегодняшним, очень знакомая). Несколько позднее, оглядываясь назад, Ленин опишет его следующим образом: "Мы рассчитывали, поднятые волной энтузиазма, разбудившие народный энтузиазм, осуществить непосредственно на этом энтузиазме... экономические задачи. Мы рассчитывали - или, может быть, вернее будет сказать: мы предполагали без достаточного расчета - непосредственными велениями пролетарского государства наладить государственное производство и государственное распределение продуктов по-коммунистически в мелкокрестьянской стране. Жизнь показала нашу ошибку". "Мы решили, что крестьяне по разверстке дадут нужное нам количество хлеба, а мы разверстаем его по заводам и фабрикам - и выйдет у нас коммунистическое производство и распределение. Не могу сказать, что именно так определенно и наглядно мы нарисовли себе такой план, но приблизительно в этом духе мы действовали. Это, к сожалению, факт". "На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским..." 12. В этих обстоятельствах сказать, что переход к нэпу был вынужденным, значит не сказать ничего. Он попросту не имел альтернативы, кроме полного провала революции, что после всех одержанных ею побед и неисчислимых жертв, коими были они оплачены, для большевиков равнялось самоубийству. Нэп стал для них единственным спасением, единственным выходом из, казалось, абсолютной безвыходности. Однако эту возможносгь спасения еще нужно было увидеть, открыть. Оставаясь в пределах тогдашнего революционного сознания, достичь этого было невозможно. Здесь нужен был некий умственный взрыв, совершенно неожиданная идея, которая, сломав стереотипы такого сознания, прорубала бы искомый выход. Печальный опыт военного коммунизма и откровенное признание ошибочности последнего представляли собой в этом смысле необходимую предпосылку, значили очень много, но далеко не все. Потребовалось сочетание еще трех условий: экстремальности ситуации, поразительного антидогматизма Ленина и его непререкаемого авторитета в партии, - чтобы свершилось невозможное - родилась и получила осуществление идея новой экономической политики. Идея, которая, не расходясь с основополагающими социалистическими ценностями, вместе с тем в корне противоречила основным постулатам ленинизма, всей логике Октябрьской революции. Намного опередив свое время, она вдруг соединила несоединимое, открыла принципиально новую перспективу пореволюционного развития страны. Поскольку дело упиралось прежде всего во взаимоотношения с крестьянством, то исходной точкой совершенного тогда интеллектуального и политического прорыва стало то, что на четвертом году революции большевистская власть повернулась лицом к деревне, решительно пошла на сближение с нею. "Крестьянский уклон" Наша характеристика первого в истории крупномасштабного опыта конвергенции осталась бы слишком схематической и едва ли не лишенной современного смысла, если бы мы не попытались, хотя бы отчасти, прощупать духовную материю нэпа. Самым подходящим источником для этого являются речи и статьи Ленина, автора новой экономической политики. (Правда, идея замены продразверстки фиксированным налогом высказывалась и до него, среди большевиков, в частности, Ю.Лариным в январе и Троцким в феврале 1920 г. 13. Этим, однако, нимало не колеблется "авторство" Ленина по отношению к нэпу как цельной, комплексной программе экономических реформ.) В отличие от нынешних реформаторов-молчальников (контрреформаторов - тоже), предпочитающих не раскрывать свои карты перед обществом, Ленин на протяжении 1921-1922 гг. десятки раз подробно излагает свою позицию (неоднократно ее развивая и уточняя), разжевывает, полемизирует, убеждает. В этом очерке я довольно много цитирую Ленина - отчасти и потому, что нынче он почти не читаем и фактически малоизвестен даже тем, для кого его имя по-прежнему свято либо, напротив, является мишенью обличений и насмешек. Итак, в чем же заключался задуманный им поворот? Непосредственно, в практическом плане замысел новой политики выглядел так. Изменив способ изъятия у крестьян "излишков" хлеба, уменьшив объем такого изъятия и разрешив свободно распоряжаться остальным, поддержать упавшее, обессилевшее крестьянское хозяйство, стимулировать его развитие, чем, в свою очередь, создать условия для оживления промышленности, сначала мелкой, не требующей значительных капиталовложений, а затем, с ее помощью, и крупной. Отсюда - предложение Ленина "начать с крестьянина", облегчить в первую очередь именно его участь, пусть даже на время еще туже затянув пояса в городе. Логика была проста: пока крестьянское хозяйство не начнет восстанавливать свои силы, ситуацию в промышленности улучшить невозможно. Вместе с тем эта логика все глубже погружает автора нэпа в нужды и беды деревни, заставляя воспринимать их конкретнее и острее. А тем самым ведет к преодолению прежних, сугубо "пролетарских" предпочтений. Крен в сторону деревни у Ленина в 1921-1922 гг. настолько заметен, что от товарищей по партии он даже слышит упреки в "крестьянском уклоне", излишнем потворстве крестьянам за счет рабочих, в забвении классовых основ большевизма и "оппортунизме". А.Г.Шляпников: "В связи с новой экономической политикой мы наблюдаем переоценки ценностей и поиски иной опоры вне пролетариата. Это последнее взывает тревогу..." 14. Ю.Ларин: "Слишком много наша линия нагнута в сторону крестьянства" 15. Ленину приходится отбиваться: "Кто склонен усматривать в этом выдвигании крестьян на первое место "отречение" или подобие отречения от диктатуры пролетариата, тот просто не вдумывается в дело, отдает себя во власть фразе... Неотложнее всего теперь меры, способные поднять производительные силы крестьянского хозяйства... Тот пролетарий или представитель пролетариата, который захотел бы не через это пойти к улучшению положения рабочих, оказался бы на деле пособником белогвардейцев..." 16. Тем не менее он продолжает неуклонно держаться той же линии и, как водится, умеет настоять на своем. 29 декабря 1921 г. IX съезд Советов принимает написанный им "Наказ по вопросам хозяйственной работы", в котором указанная передвижка приоритетов доводится до предельного заострения: "1.Главной и неотложной задачей деятельности всех хозяйственных органов съезд Советов приказывает считать достижение в кратчайший срок, во что бы то ни стало, прочных практических успехов в деле снабжения крестьянства большим количеством товаров, необходимых для подъема земледелия и улучшения жизни трудящихся масс крестьянства. 2. Эту цель как главнейшую должны не упускать из виду все органы по управлению промышленностью... 3. Этой же цели должно быть подчинено улучшение положения рабочих в том смысле, что на все рабочие организации (и в первую голову профсоюзы) возлагается обязанность заботиться о такой постановке промышленности, которая бы быстро и полно удовлетворяла потребности крестьянства, причем от степени достигнутых в этом отношении успехов должно непосредственно зависеть увеличение заработка и улучшение жизни промышленных рабочих". Вот даже как! Во всем этом был трезвый прагматический расчет, как известно, оправдавшийся. Однако содержание новой экономической политики вовсе не сводилось к такому расчету, и для самого Ленина - меньше всего. Тактика переросла в стратегию, решение практической хозяйственной проблемы возвысилось до уровня принципиально иного, чем прежде, взгляда на вещи. Обратим внимание: доклад о продналоге X съезду партии (март 1921 г.), ставший первым публичным изложением новой политики, Ленин начинает не с экономики как таковой: "...вопрос о замене разверстки налогом является прежде всего и большe всего вопросом политическим, ибо суть этого вопроса состоит в отношении рабочего класса к крестьянству. Постановка этого вопроса означает, что мы должны отношения этих двух главных классов... подвергнуть известному пересмотру". И еще раз, чуть ниже: "...мы достаточно трезвые политики, чтобы говорить прямо: давайте нашу политику по отношению к крестьянству пересматривать". Кажется, откуда могла взяться необходимость пересмотра? Ведь провозглашенный еще VIII съездом РКП(б) официальный партийный тезис насчет "союза и соглашения победоносного пролетариата со средним крестьянством" вроде бы сохранял свою силу? Лишь постепенно стало понятно, что речь шла о вещах гораздо более глубоких, нежели тот или другой пропагандистский лозунг. А именно, о двух: во-первых, о том, чтобы сомкнуть город и деревню экономически, во-вторых, о таком повороте в сознании, который привел к открытию той истины (весьма неожиданной и даже сенсационной для марксиста), что крестьянин ничуть не хуже и не ниже рабочего. Незадолго перед тем Ленин любил повторять, что у крестьянина как бы две души: душа труженика, сближающая его с пролетариатом, и душа собственника, средоточие всей скверны эксплуататорского общества. Собственническое начало делает крестьянство союзником буржуазии, темной, инертной, реакционной массой. Соответственно, отношение большевиков к крестьянству было принципиально двойственным, включавшим как притяжение, так и отталкивание. Считая себя политическими представителями рабочего класса, единственной, по Марксу, незамутненно прогрессивной исторической силы, они смотрели на крестьянина, так сказать, со смешанным чувством - жалости и раздражения, сочувствия и превосходства. Считалось, что лишь под воздействием пролетария, наставляющего мужика на путь истины, освобождающего от собственнических привязанностей, и лишь в меру такого освобождения бывшая "мелкая буржуазия" может стать способной и достойной войти в светлое здание социализма. С возникновением идеи нэпа подобные мотивы начинают выветриваться у Ленина. Основополагающие формулы большевизма "диктатура пролетариата", "руководящая роль рабочего класса" хотя и сохраняются в его выступлениях, включая самые последние, но не в социологически конкретном, а, так сказать, в символическом своем значении: под "рабочим классом" в подобных контекстах все меньше понимается слой людей, работающих на фабриках и заводах, а все больше, если не исключительно, лишь "авангард рабочего класса", то есть сама партия большевиков, в равной мере простирающая свою власть и духовное воздействие как на крестьян, так и на рабочих. Концепция класса-"гегемона" продолжает исповедоваться скорее ритуально, чем фактически; мало-помалу ее вытесняет сознание равнозначности обоих трудящихся классов, просвечивающее во многих ленинских высказываниях по тем или иным конкретным поводам. Констатация, что "интересы двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий" 17, сочетается с признанием их несовпадающих интересов одинаково законными и в равной мере заслуживающими удовлетворения. Любопытные изменения претерпевает в это время сам словарь ленинских работ. Показателен уже наиболее ранний из документов новой политики, вышедший из-под его пера, - несколько строчек, написанных на заседании Политбюро 8 февраля 1921 г., где рассматривался вопрос о предстоящей посевной: "1. Удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом. 2. Уменьшить размер этого налога по сравнению с прошлогодней разверсткой. 3. Одобрить принцип сообразования размера налога со старательностью земледельца в смысле понижения %-та налога при повышении старательности земледельца. 4. Расширить свободу использования земледельцем его излишков сверх налога в местном хозяйственном обороте, при условии быстрого и полного внесения налога". Наряду с общим содержанием плана, в нем примечательны некоторые детали. Предлагаемое важное нововведение мотивируется не какими-либо доктринальными соображениями, вытекающими из коммунистической теории, и не государственной надобностью, а "желанием крестьянства", притом "беспартийного", то есть всего в целом, вне зависимости от большей или меньшей социальной близости различных его слоев к большевикам. Давно ли единственной прочной опорой советской власти в деревне Ленин считал бедняка, которому и оказывалось всяческое предпочтение? Давно ли с его уст то и дело слетали полные ненависти и угроз обличения кулачества? Одно из них (при жизни Ленина, кстати, не опубликованное), где, почти обезумев от ярости, он именует кулаков "самыми зверскими, самыми грубыми, самыми дикими эксплуататорами", "кровопийцами", "пиявками", "вампирами" и призывает вести с ними "беспощадную войну" на уничтожение ("Товарищи рабочие! Идем в последний решительный бой!", август 1918), впоследствии с торжеством вытащит сначала Зиновьев ("Мы не знаем документа более замечательного по силе и страстности"), а четыре года спустя и Сталин. Первый пообещает: "...этот язык по отношению к кулакам... пригодится еще не раз" 18, второй с лихвой выполнит это обещание. Но сам-то Ленин ничего подобного теперь не повторяет, да и слова эти - "бедняк", "кулак" - почти начисто выпадают из его лексикона. Зато все чаще появляется такая "неклассовая" категория, как "земледелец", а в качестве ведущей характеристики и критерия, определяющего отношение к крестьянину со стороны государства, - "старательность", которую предлагается поощрять относительным снижением налога. Провозглашается "линия максимальной поддержки старательного хозяина"; в план брошюры "О продовольственном налоге" автор записывает отдельным пунктом: "Старательный крестьянин как "центральная фигура" нашего хозяй-ственного подъема". Попутно отметим и некоторые другие знаменательные словарные (о, разумеется, не только и не столько словарные) подвижки. В первые годы после Октября, и особенно во время гражданской воины, одним из любимых слов Ленина было "насилие", употреблявшееся в качестве необходимого и вполне почтенного спутника таких понятий, как "революция", "государство", "власть", "диктатура". Примеров тут можно привести множество, ограничусь одним: "Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть. (...) Хорошо ли это, что народ... применяет насилие над угнетателями народа? Да, это очень хорошо" ("К истории вопроса о диктатуре", октябрь 1920 г.). В период нэпа не только призывы к насилию, но и само это слово почти начисто исчезают из ленинского обихода. Зато выдвигается требование "большей революционной законности", мотивируемое, в частности, "задачей развития гражданского оборота"; зато все чаще в положительных смыслах фигурируют "компромисс", "уступка", "уступчивость". Например, в обращении к коммунистам Кавказа и Закавказья: "Больше мягкости, осторожности, уступчивости по отношению к мелкой буржуазии, интеллигенции и особенно крестьянству". Более того, чего раньше уже никак невозможно было себе представить, реабилитируются даже "постепеновство" и "реформизм" - вечные антиподы ленинизма: "Новым в настоящий момент является для нашей революции необходимость прибегнуть к "реформистскому", постепеновскому, осторожно-обходному методу действия в вопросах экономического строительства. (...) С весны 1921 года мы на место этого (революционного. - Ю.Б.) подхода... ставим... совершенно иной, типа реформистского: не ломать старого общественно-экономического уклада, торговли, мелкого предпринимательства, капитализма, а оживлять торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм, осторожно и постепенно овладевая ими, получая возможность подвергать их государственному регулированию лишь в меру их оживления" ("О значении золота теперь и после полной победы социализма", ноябрь 1921 г.). Подумать только: "оживлять... капитализм!" От одного такого сочетания слов в устах вождя антикапиталистической революции многие из его учеников и соратников должны были, наверное, просто терять дар речи! Отступление вперед Уже из сказанного, пожалуй, видно, что в своей главной, экономической ипостаси нэп ни в коем случае нельзя считать законным наследником и логическим продолжением Октябрьской революции. Это разнонаправленные исторические явления, между которыми едва ли не пропасть. В то же время, как мне представляется, автором нэпа не случайно стал инициатор и руководитель Октября. Чтобы прийти к такому кругу мыслей, надо было сначала стать вождем пролетарской революции, провести ее "от победы к победе" через гибель и страдания миллионов людей, после чего увидеть ее и себя самого в глухом тупике и, вероятно, острейшим образом прочувствовать свою личную ответственность за все это. Сила этого чувства ответственности преобразовалась в силу поиска и открытия, в энергию глубокого мировоззренческого переворота и самопреодоления. Как увидим, самопреодоление оказалось лишь частичным, но это не отменяет того факта, что поиск был смелым, далеко идущим, а переворот - глубоким и в высшей степени исторически содержательным. Суть его - в вышеприведенных словах: "коренная перемена всей точки зрения нашей на социализм". В чем именно заключалась "коренная перемена"? Когда и как она совершилась? Наконец, каково ее значение, сохраняет ли она какой-либо смысл и интерес за пределами своего времени? Отвечая на эти вопросы, отметим сразу: понимание Лениным соотношения между нэпом и социализмом имело свою историю. Оно прошло через три основных этапа. Сначала нэп трактуется им как отступление от социализма, затем как необходимая ступень к нему и наконец как собственно социализм, хотя и в первоначальном, необработанном виде. Образ "отступления", разумеется, вынужденного, неприятного, чреватого рядом негативных последствий, но в сложившихся обстоятельствах единственно спасительного и необходимого, чтобы не потерять все, явился для Ленина счастливой находкой и многократно им использовался. Еще в "Очередных задачах Советской власти" (март-апрель 1918) он в качестве "общего лозунга момента" предлагал временно "приостановить" "красногвардейскую атаку на капитал", а в докладе ВЦИК на ту же тему "выжидать, лавировать и отступать". Однако никогда ранее понятие "отступления" не понадобилось ему в такой мере, как при мотивировке перехода к нэпу. Пролетарская революция совершила в 1917-1920 гг. такой стремительный скачок к коммунизму, что потеряла под ногами всякую социальную почву и оказалась на грани краха. Вернуть себе доверие населения она могла единственным способом - существенно облегчив его положение. А для этого нужен был экономический рост. А для экономического роста - стимул, который могла дать лишь свобода торговли. А "свобода торговли - значит назад к капитализму" (Ленин, доклад о продналоге). Образ отступательного маневра, основанного на трезвом стратегическом расчете, пришелся тут идеологически как нельзя кстати. Вместе с тем он был весьма выигрышным не только в пропагандистском смысле. Для любой рыночной реформы чрезвычайно важна проблема самоконтроля: как развязать инициативу товаропроизводителей, как заставить работать механизм конкуренции и в то же время не потерять управление этим процессом, не лишиться способности предотвращать и смягчать негативные, разрушительные воздействия рыночной стихии на экономику, еще не успевшую к ней адаптироваться? Нынешние российские реформаторы даже не поставили перед собой такой задачи. Итог известен - развал народного хозяйства и стремительное истощение промышленного, трудового, научно-технического, природоресурсного, культурного потенциала нации. Что касается Ленина и его соратников, то идея "отступления" весьма выручила их в том смысле, что излечивала от чрезмерных надежд на то, что достаточно задать процессу теоретически правильное направление - и дальше все пойдет само собою. Уберегая от безответственности и шапкозакидательства, она побуждала особенно строго взвешивать каждый шаг, чтобы, с одной стороны, он был достаточным, результативным, а с другой - не уводил дальше необходимого, заставляла вновь и вновь анализировать движущуюся экономическую ситуацию, своевременно обнаруживать недоделки и издержки и тут же их исправлять. Следствием такого постоянного самоконтроля и саморегулировки стало - уже в 1921-1922 гг. - многоэтапное углубление новой экономической политики, с внедрением рыночных принципов во все сферы управления народным хозяйством. Между прочим, в этой многоэтапности нэпа - еще одно важное его отличие от той примитивной двухходовки (неконтролируемое освобождение цен плюс номенклатурная приватизация), к которой на практике свелась ельцинская экономическая реформа. И уже совсем непохожим на нынешний был стиль объяснений тогдашних реформаторов с обществом. Нам, привыкшим слышать из уст властей только похвалы своей деятельности и ее результатам (а при явной катастрофичности последних - неопределенные признания в самой общей форме: да, были и ошибки, но...), даже как-то странно читать такие, например, ленинские строки: "Здесь надо сказать, что мы должны ставить дело во всей нашей пропаганде и агитации начистоту. Люди, которые под политикой понимают мелкие приемы, сводящиеся иногда чуть ли не к обману, должны встречать в нашей среде самое решительное осуждение... Классов обмануть нельзя... во всяком случае мы не должны стараться прятать что-либо, а должны говорить прямиком, что крестьянство формой отношений, которые у нас с ним установились, недовольно..." (Х съезд РКП, доклад о пролналоге). Или полгода спустя: "Целый ряд декретов и постановлений, громадное количество статей, вся пропаганда, все законодательство с весны 1921 года, было приспособлено к поднятию товарообмена... Предполагалось более или менее социалистически обменять в целом государстве продукты промышленности на продукты земледелия и этим товарообменом восстановить крупную промышленность... Оказалось... что товарообмен сорвался... вылился в куплю-продажу. И мы теперь вынуждены это сознать, если не хотим прятать голову под крыло, если не хотим корчить из себя людей, не видящих своего поражения... Мы должны сознать, что отступление оказалось недостаточным..." Сейчас мы нередко спрашиваем себя: как это русский народ мог поверить большевикам? Приведенные выдержки, а главное - сопоставление двух рыночных реформ, тогдашней и нынешней, заключает в себе, мне кажется, немалую часть ответа на этот вопрос. Суть дела, прежде всего, в том, ради кого совершались реформы, та и другая. Нынешняя была предпринята правящим слоем исключительно в собственных (притом сиюминутных) кастовых интересах - за счет народа и в ущерб ему. Поэтому, несмотря на "либеральную" фразеологию, в которой так сильны были Е.Гайдар и А.Чубайс, она ни в коей мере не была демократической, совсем напротив. Реально же демократической, как это ни парадоксально, приходится признать ту экономическую реформу, что три четверти века тому назад осуществлялась ярыми ненавистниками "буржуазной демократии". Соответственно, только эта давнишняя реформа, проведением которой партийная власть пошла навстречу "желанию беспартийного крестьянства", "воле громадных масс трудящегося населения", - только она и осталась в нашей истории единственным после 1917 года позитивным опытом ненасильственного преобразования экономического строя. Инициатор же, теоретик и руководитель этого преобразования смотрится на фоне теперешней, как принято говорить, "политической элиты" прямо-таки гигантом, Гулливером в стране лилипутов. Это, во-первых. А во-вторых (в прямой связи с предыдущим), доверие к большевикам объяснялось просто-напросто тем, что при всех своих жестокостях и исторических заблуждениях они далеко не сразу приспособились иметь одну истину для себя, другую для народа. Это не значит, что они от него ничего не скрывали. Некоторые пункты постановлений съездов и других партийных решений не публиковались, ряд ленинских документов гражданской войны с требованиями захвата заложников, бессудных групповых расстрелов и пр. сопровождались предупреждением "Секретно". Но в конкретных вопросах своей политики они были поразительно откровенны. Они всерьез верили и добросовестно заблуждались. Тут пора сказать, что и идея "отступления" - при всем, что в ней было положительного для практики нэпа - в теоретическом плане была одним из таких заблуждений. В основе ее лежало традиционно-марксистское представление о социализме (коммунизме) как о более высокой, да и вообще наивысшей, общественно-экономической формации, призванной сменить капиталистический строй. Однако такой взгляд полностью опровергнут опытом XX века, засвидетельствовавшим, что во всех своих сопоставимых значениях капитализм и социализм суть синхронные, параллельные исторические явления, а отнюдь не диахронные, смотрящие в затылок одно другому. Нет, нэп, конечно, отнюдь не был отступлением. Напротив: он представлял собой безусловно положительное явление. Сегодня это уже не нуждается в доказательстве. Но так это воспринималось и думающими современниками, свободными от идеологических шор. Меньшевик Н.Валентинов, впоследствии эмигрант, вспоминал: "Когда пускали в обращение термин "отступление", с ним обычно в коммунистической партии связывали отход от высшей и лучшей ступени к чему-то низшему и худшему. Наоборот, я видел, что от плохого, построенного на иллюзиях, разлетевшихся при соприкосновении с жизнью, отступление ведет к чему-то более здоровому, построенному на реалистической основе, учитывающей прежде всего интересы многомиллионного крестьянства и такой фактор, как личный, частный интерес" 19. Действительно, слишком многое говорит за то, что именно нэп, а не Октябрьская революция, сломавшая один тип доконвергентного общества лишь затем, чтобы заменить его другим, нисколько не лучшим, явился действительным шагом вперед по пути общественного прогресса. На XI съезде партии Ленин провозгласил "остановку отступления". Это означало, что в тот момент (март 1922 г.) он считал новую экономическую систему в основном сформированной. В теоретическом плане такая система осмыслялась им как особый, советский тип государственного капитализма. Нэп-госкапитализм Вопрос о государственном капитализме и той роли, какую последний может сыграть в пореволюционном развитии России, еще с 1917-1918 гг. сильно занимал Ленина. Первоначальное решение этого вопроса было заявлено им еще накануне Октября, в брошюре "Государство и революция", где производственные отношения "первой фазы коммунистического общества" рисуются автору так: "Все граждане превращаются здесь в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного, государственного "синдиката"". Термина "госкапитализм" здесь нет, но идея налицо, и нужно признать, что, за вычетом фантастических "вооруженных рабочих" (их место займет привилегированная партийная бюрократия), будущий "реальный социализм" явится не чем иным, как осуществлением указанной прогностической модели. После революции проблема переходит в план практический. В первой половине 1918 г. Ленин многократно говорит о прогрессивности государственного капитализма по сравнению с патриархальным и мелкотоварным крестьянским хозяйством, преобладающим в экономике страны. Переход от военного коммунизма к нэпу заново актуализировал для него эту тему и вместе с тем наполнил ее новым содержанием. При этом нетрудно заметить, что названный термин выступает у него в весьма различных смыслах, то сужаясь до концессии, то расширяясь до границ всей экономики, живущей по законам рынка, но контролируемой и управляемой государством "диктатуры пролетариата". В последнем значении понятием "госкапитализм" обнимались как национализированная промышленность, переходящая на коммерческие начала ("В настоящее время небольшое число предприятий уже переведено на коммерческий расчет, оплата рабочего труда производится в них по ценам вольного рынка, в расчетах перешли на золото", "в ближайшем будущем неминуемо этот тип станет преобладающим, если не исключительным" 20, так и частнособственническое сельское хозяйство, вовлекаемое в единый народнохозяйственный комплекс через кооперацию, структуры госзакупа, госкредита, госстраха и пр. Такая трактовка нэпа постепенно вытеснила в сознании Ленина идею "отступления", вобрав ее в себя как частный мотив, идеологически оформлявший первые шаги реформы. К концу 1921 - началу 1922 г. эта трактовка отлилась во вполне цельную и, казалось, законченную форму. Ядром концепции нэповского госкапитализма, главным инструментом "смычки", а соответственно и центральной проблемой экономической политики стала для Ленина теперь торговля. Перемена отношения к ней - не только в практическом, но и в принципиальном плане - еще одно яркое проявление крутизны описываемого мировоззренческого переворота. Сравним. Вот вполне типичное выражение военно-коммунистического отвращения к торговле: "Свобода торговли, свобода обмена - была сотни лет для миллионов людей величайшим заветом экономической мудрости, была самой прочной привычкой сотен и сотен миллионов людей. Эта свобода так же лжива насквозь... как и другие свободы, провозглашенные и осуществляемые буржуазией... Долой старые общественные связи, старые экономические отношения, старую "свободу" (подчиненного капиталу) труда, старые законы, старые привычки! Будем строить новое общество!" (май 1920 г., листовка-брошюра "От первого субботника на Московско-Казанской железной дороге ко всероссийскому субботнику-маевке"). Затем, меньше, чем через год, в момент перехода к нэпу, первое признание торговли в качестве трезво сознаваемой необходимости "отступления" и в подчеркнуто ограниченных рамках "местного хозяйственного оборота": "Свобода оборота есть свобода торговли, а свобода торговли, значит назад к капитализму... Мы все, кто учился хотя бы азбуке марксизма, знаем, что из этого оборота и свободы торговли неизбежно вытекает деление производителя на владельца капитала и владельца рабочих рук... то есть воссоздание снова капиталистического наемного рабства... Спрашивается, как же так, может ли коммунистическая партия признать свободу торговли и к ней перейти? (...) Можно ли... до известной степени восстановить свободу торговли, свободу капитализма для мелких земледельцев, не подрывая этим самым корней политической власти пролетариата?.. Можно, ибо вопрос - в мере" (X съезд, доклад о продналоге). А вот как говорится о том же самом еще несколько месяцев спустя, в цитировавшейся статье "О значении золота...": "Торговля - вот то "звено" в исторической цепи событий... за которое надо всеми силами ухватиться нам, пролетарской государственной власти, нам, руководящей коммунистической партии. (...) Это кажется странным. Коммунизм и торговля?! Что-то очень уж несвязное, несуразное, далекое. Но если поразмыслить, экономически одно от другого не дальше, чем коммунизм от мелкого крестьянского, патриархального земледелия. (...) Торговля есть единственно возможная экономическая связь между десятками миллионов мелких земледельцев и крупной промышленностью... (...) Не дадим себя во власть "социализму чувства" или старорусскому, полубарскому, полумужицкому патриархальному настроению, коим свойственно безотчетное пренебрежение к торговле". Но и этот панегирик торговле - для Ленина еще не предел. В докладе XI съезду, подчеркивая, что нэповский госкапитализм - явление совершенно новое, теоретически непредвиденное ("Даже Маркс не догадался написать ни одного слова по этому поводу..."), и настаивая на его необходимости, Ленин употребляет, в частности, и такой парадоксальный для данной аудитории аргумент: без государственного капитализма нельзя обеспечить достаточного развития частного капитала - двигателя торговли. "Гвоздь вопроса в том, что... капитализм этот необходим для широкого крестьянства и частного капитала, который должен торговать так, чтобы удовлетворить нужды крестьянства. Необходимо дело поставить так, чтобы обычный ход капиталистического хозяйства и капиталистического оборота был возможен, ибо это нужно народу, без этого жить нельзя". Суждений подобного рода по самым различным поводам у Ленина в тот период очень много. Вместе с тем, хотя едва ли не все они в пользу госкапитализма, стоит отметить, что Ленин не закрывает глаза и на социальные противоречия, неизбежно присущие ему как любой системе наемного труда независимо от формы собственности, на почве которой действует эта система. И вполне логично, что поиски механизма разрешения таких противоречий приводят автора нэпа к принципиально новому взгляду на роль профсоюзов. В годы военного коммунизма Ленин признавал за профсоюзами лишь чисто служебную функцию - одного из "приводных ремней" партийной политики. Удовлетворенно констатировал: "Фактически все руководящие учреждения громадного большинства союзов... состоят из коммунистов и приводят все директивы партии. Тот же - по существу, тоталитарный - принцип легко обнаруживается в подтексте известной ленинской формулы "профсоюзы - школа коммунизма", который отстаивался им и в начале 1921 г. (дискуссия о профсоюзах) и даже еще на X съезде партии. Однако в написанном Лениным постановлении ЦК РКП(б) "О роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики" (январь 1922 г.), вскоре возведенном в ранг резолюции XI съезда РКП(б), акцентировка совсем иная: "...Одной из самых главных задач профсоюзов является отныне (!) всесторонняя и всемерная защита классовых интересов пролетариата в борьбе его с капиталом. Эта задача должна быть поставлена открыто на одно из первых мест, аппарат профсоюзов должен быть соответственно перестроен..." Предполагается создавать "конфликтные комиссии, стачечные фонды, фонды взаимопомощи и т.д.". И, что особенно показательно, это относится не только к частному сектору. Постановление констатирует "известную противоположность интересов по вопросам условий труда в предприятии между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятиями". Поэтому и здесь "на профсоюзы безусловно ложится обязанность защищать интересы трудящихся". Законным, хотя и нежелательным, средством борьбы работников государственных предприятий за удовлетворение своих экономических требований признаются (как и в частном производстве) стачки - в тех случаях, когда их "применение... может быть объяснено и оправдано... бюрократическими извращениями пролетарского государства". Стоит добавить, что полтора месяца спустя, в связи с обсуждением проекта Гражданского кодекса, Ленин требует от наркома юстиции Д.И.Курского: "Все, что есть в литературе и опыте западноевропейских стран в защиту трудящихся, взять непременно". Как видим, в программе нэпа либеральная тенденция, "оживление" частного и коммерциализация государственного хозяйства сочетается с воссозданием профсоюзного (то есть по сути социал-демократического) противовеса ей. Таким образом, одновременно усиливаются оба общественных "полюса" - полюс предпринимательства и полюс труда, социальной защиты, - целеустремленно создается равновесная и динамичная система взаимоотношений между работодателями и работниками. Все это нынче куда как злободневно. Притом тут нет и тени какого-либо разжигания страстей, "натравливания" конфликтующих сторон друг на друга. Напротив, постановление предусматривает "посредническое участие профсоюзов, которые... вступают в переговоры с... хозяйственными органами на основе точно формулированных требований и предложений обеих сторон" в интересах мирного, компромиссного, обоюдовыгодного разрешения их противоречий. Однако вернемся к теории. Нетрудно заметить, что понятия "нэп" и "госкапитализм" у Ленина настолько сближены, что их можно считать взаимозаменяемыми. Нэп (=госкапитализм) в качестве переходной модели общества на пути крестьянской страны к социализму - вот как на данном этапе рисуется ему проблема соотношения между нэпом и социализмом. Убеждение, что "нам нужно встать на почву наличных капиталистических отношений", ибо "экономически и политически нэп вполне обеспечивает нам возможность постройки фундамента социалистической экономики" 21, - это было, конечно, новое слово в социалистической теории. Вместе с тем нельзя не видеть, что и в указанном преломлении мысль Ленина еще остается в пределах традиционно-марксистской схемы: социализм выше капитализма, социализм - цель, капитализм, в том числе советский госкапитализм нэповского образца, - путь к этой цели. Поднять экономику страны; сомкнуть экономически город с деревней, государственную промышленность с единоличным крестьянским хозяйством; допустив частный капитал и обеспечив ему определенные возможности развития, вместе с тем научиться побивать его в конкурентной борьбе, тем самым готовя почву для его вытеснения и замещения социалистическими хозяйственными формами, - так на данном этапе рисуется Ленину комплексная социально-экономическая и социально-политическая задача нэпа. Именно такое понимание дела наша историческая традиция всегда объявляла для Ленина итоговым (при Сталинне и после Хрущева - с особым упором на то, что нэп был введен пусть "всерьез и надолго", но "не навсегда"). Делалось это с тем большим основанием, что в официальной идеологии и хозяйственной практике середины 20-х годов, золотой поры нэпа, вполне очевидно реализовалась - с отклонениями лишь в деталях - как раз вышеупомянутая концепция. Дело, однако, в том, что сам-то Ленин не остановился на этой концепции, сделал следующий крупный шаг. В последних статьях (январь-март 1923 г.), уже не написанных, а надиктованных им, составивших то, что принято называть его политическим завещанием, он по ряду важнейших позиций далеко вышел за рамки тех теоретических представлений, которые еще год, еще полгода назад, похоже, были для него незыблемыми. Заказ на теорию Любопытная деталь: 13 ноября 1922 г., через восемь месяцев после XI съезда партии, на котором новая экономическая политика, казалось, окончательно оформилась, в момент, когда нэповская экономика уже работает вовсю и - всего за полтора года - достигла, по словам Ленина, "громадных, почти невероятных успехов", он сообщает делегатам IV конгресса Коминтерна, что посвящает свой доклад исключительно нэпу, чтобы познакомить их "с этим важнейшим теперь вопросом", и поясняет: "важнейшим по крайней мере для меня, ибо я над ним сейчас работаю". Как это понять? Над чем тут еще работать, если дело вполне поставлено, вошло в твердую колею, а участие тяжело больного человека в практических действиях по осуществлению новой политики более чем ограничено? Объяснением может служить знаменательный спор, разгоревшийся на том же XI съезде, последнем из партсъездов с участием Ленина. Выступая в прениях по его докладу, Е.А.Преображенский (близкий к Троцкому партийный деятель, чье имя войдет в историю главным образом в связи с выдвинутой им и впоследствии осуществленной Сталиным идеей неэквивалентного обмена между городом и деревней как источника "социалистического накопления") указал на недостаточную теоретическую обоснованность нэпа, непроясненность его отношения к постулатам большевистской идеологии и обусловленную этим смуту в партийных умах: "Я начну с вопроса о названии того своеобразного хозяйственного строя, который у нас образовался после того, как мы отошли от периода "военного коммунизма". По-моему, в этом вопросе у нас в партии существует полное отсутствие какого-либо ясного представления. (...) Поскольку мы вступили в весьма своеобразный строй, при котором мы имеем диктатуру пролетариата и держим в своих руках государственную власть и крупную промышленность, но в то же время на основе рынка ведем всю нашу хозяйственную деятельность... постольку мы имеем перед собой чрезвычайно сложное сочетание некоторых социалистических отношений и - в гораздо большей степени - товарно-капиталистических отношений. Как назвать этот оригинальный, нигде не существовавший хозяйственный строй? Назвать его государственным капитализмом - это значило бы употребить тот термин, который относится к совершенно другому понятию. Тов. Ленин говорил насчет того, что в книжках у нас писалось о государственном капитализме при капитализме, а мы имеем государственный капитализм при коммунизме, - это, конечно, "опечатка языка", но во всяком случае мы имеем совершенно новое, своеобразное образование, для которого термин, относящийся к другому общественному образованию, совершенно не походит... Вывод напрашивается исключительно тот, что было бы весьма полезно... если бы мы по этому вопросу имели партийную дискуссию и определенные решения. Имеет ли этот вопрос только теоретическое значение? Ничуть не бывало!.. Сейчас каждый провинциальный работник... видит перед собои образцы возрождающегося капитализма и сам является представителем той политики... Наши местные работники нуждаются в перспективе, они должны знать, куда объективно ведет нас развитие общественных отношений...Этой перспективы у нас нет" 22. Прошу прощения за пространную выписку, но она кратчайшим путем, остро и прямо вводит нас в суть проблемы. Что же такое, в самом деле, нэп, если рассматривать его не как временную смену экономической политики, но как новый хозяйственный строй, установившийся "всерьез и надолго"? Своеобразный советский вариант госкапитализма, выступающий в качестве ступени от капитализма к социализму? По мнению Преображенского, данный ленинский тезис - не более как подмена понятий, затемняющая главный вопрос: в каком отношении находится "этот оригинальный, нигде не существовавший хозяйственный строй" к социализму и капитализму? Если эта смешанная структура совмещает в себе определенные черты того и другого и является переходной между ними, то в каком направлении совершается переход - объективно, реально? К социализму? Но ведь социализм, если понимать его по Марксу, - это, прежде всего, общественная собственность на средства производства, с переходом же от военного коммунизма к нэпу удельный вес элементов обобществления в народном хозяйстве снизился ("отступление"), а удельный вес частной собственности вырос ("уступки" в виде свободы торговли и пр.). К капитализму? Но тогда "за что боролись"? Как примирить такую тенденцию развития с марксизмом, во-первых, и с духом, целями Октябрьской революции, во-вторых? Оратор только спрашивает, однако в вопросе угадывается ответ: успешный тактический маневр угрожает революции стратегическим крахом, утратой социалистической перспективы. Поэтому не только "провинциальным работникам", но и ему самому явно не по душе "образцы возрождающегося капитализма", а "обьективное развитие общественных отношений" представляется неблагоприятным, тревожным. В таком преломлении и требование (обращенное в первую очередь, понятно, к Ленину как автору и идеологу нового строя) имело легко читаемый антинэповский подтекст. Ленин отвечает с нескрываемым раздражением. Как бы пропустив мимо ушей "вопрос о названии", на который еще явно не имеет ответа, он в заключительном слове дает своему оппоненту бой на позиции тактически более выигрышной, каковой является понятие госкапитализма. Главный мотив его возражений - "схоластический", профессорский и "пропагандистский" (читай: догматический) подход Преображенского к новым явлениям и проблемам, бесплодность попыток свести неизвестное к известному, определить новое через старое. То, что "мы... впервые теперь переживаем", "никакой Маркс и никакие марксисты не могли это предвидеть. И не нужно смотреть назад". "...Ведь никто не мог предвидеть, что пролетариат достигнет власти в стране из наименее развитых и попытается сначала организовать крупное производство и распределение для крестьян, а потом, когда по условиям культурным не осилит этой задачи, привлечет к делу капитализм". Кто прав в этом случае? По-своему, по-разному оба. Позиция Преображенского логически безупречно вытекает из "азбуки коммунизма", из марксистских аксиом. Вот только верны ли сами аксиомы? В свою очередь, Ленин идет не от теории, а от жизни, и в вопросе о правомерности "допущения" капитализма его главный аргумент прост: "Это нужно! Без этого крестьянин жить и хозяйничать не может". Вместе с тем, сколь бы убедительными ни были его доводы в глазах делегатов съезда, даже полная победа над оппонентом не может дать ему настоящего удовлетворения. Ибо сам-то Ленин не может не понимать, что словесными победами обольщаться не следует. Ведь как бы то ни было предмет спора реален: перспективы нэпа действительно остаются для партии невыясненными, между нэпом и постулатами классического марксизма действительно существуют глубокие противоречия. Если не найти им подлинного разрешения, они будут обостряться и рано или поздно либо развалят нэп, либо взорвут изнутри и саму партию. Так сформировался в сознании Ленина своего рода социальный заказ на теорию нэпа, на такую серьезную, основательную теорию, по отношению к которой идеи "отступления" и нэповского госкапитализма могли быть разве что первичными заготовками. Когда вводился нэп, было не до теории. Когда затем он стремительно распространялся вширь и вглубь, практика тоже далеко ее опережала. Действовать приходилось в основном эмпирически, по наитию, применяясь к неотложным требованиям жизни. В этом был свой плюс: если бы стали оглядываться на Маркса с Энгельсом, равно как и на опыт собственных прежних побед, не смоли бы сделать ни шагу. Но был и большой минус - угроза сбиться с курса, опасность тяжелых, может быть, непоправимых ошибок. Поэтому, в отличие от нынешних российских "политиков", в том числе "коммунистических", которые, чтобы не осложнять себе жизнь, предпочитают обходиться без теории (сиречь: ловить рыбу в мутной воде), Ленин отнюдь не считал движение на ощупь наилучшим способом социального действия. "Новую экономическую политику, - говорил он на том же XI съезде, - мы стали строить совершенно по-новому, ни с чем старым не считаясь. И если бы мы ее строить не начали, то мы были бы разбиты в первые же месяцы, в первые же годы наголову. Но это не значит, что мы уперлись в то, что если мы начали с такой абсолютной смелостью, то мы непременно и будем так продолжать". Разъяснение было более чем своевременным: теперь, когда в практическом плане нэп как общественная система оформился, состоялся, концептуальное осмысление его социально-экономического содержания, исторического места и перспектив стало самой насущной и неотложной потребностью общественного развития, общенациональной задачей №1. И напротив: отсутствие такого осмысления создавало в партии и стране ситуацию почти столь же острого идейного кризиса, как и тот, что в начале 1921 г. разрешился переходом к нэпу. А тут еще и Преображенский бросил перчатку, которую, кроме Ленина, некому было поднять. С другой стороны, - нет худа без добра - как раз в это самое время болезнь и вызванный ею многомесячный отрыв от текущих дел (весна-осень 1922 г.) позволили Ленину собраться с мыслями, заново и последовательно обдумать всю основную проблематику, относящуюся к триаде капитализм - нэп - социализм. Скорее всего, именно тогда в его голове сложился тот круг мыслей, который он имел в виду, сообщая делегатам IV конгресса Коминтерна, что в данный момент работает над вопросом о нэпе, и который составил содержание его "завещания". Центральной в блоке его последних статей и наказов является, без сомнения, статья "О кооперации". Именно здесь итоги пережитого Лениным мировоззренческого переворота предстали в наиболее явном виде и в объеме, в каком они только и успели определиться, именно здесь ленинское понимание нэпа поднялось на свою третью, последнюю ступень, а теория социализма обогатилась фундаментальным открытием поистине мирового значения. Другой социализм 26 и 27 мая 1923 г. читатели "Правды" прочли за знакомой подписью "Н.Ленин" статью под скучноватым заглавием "О кооперации". Статья была маленькая, хотя и состояла из двух частей, датированных 4 и 6 января того же года, то есть из двух десятиминутных диктовок (суточная квота, разрешенная тогда Ленину врачами). Но эта маленькая статья, написанная на вроде бы частную тему, - без преувеличения, самое значительное (и во всяком случае самое ценное для нас) в его теоретическом и политическом наследии. Впрочем, сначала - о двух свойствах статьи, которые следовало бы признать ее существенными недостатками, если бы... если бы это действительно была статья о кооперации. Ибо в качестве таковой она, во-первых, выглядит беспричинной, во-вторых, несолидной. В самом деле, почему, собственно, тема кооперации, немаловажного, но все же не первостепенного звена народнохозяйственного комплекса, приобрела в тот момент для Ленина такое значение, что он посчитал необходимым включить ее в свое "завещание", затронувшее лишь весьма ограниченный круг вопросов? Ведь после вышеописанных перипетий дело теперь на этом участке обстояло, казалось бы, достаточно благополучно. Еще в первые месяцы нэпа, то есть при непосредственном участии главы правительства, Совнарком выпустил на сей счет специальные решения, в частности декрет "О потребительской кооперации" от 7 апреля и "О сельскохозяйственной кооперации" от 16 августа 1921 г. Только с октября 1921 по март 1922 г. ЦК РКП(б) трижды издавал циркуляры на ту же тему - о кооперации вообще, о промысловой и сельскохозяйственной в отдельности. Все виды кооперации довольно успешно развивались, о чем упоминал и сам Ленин. На IX съезде Советов он привел, например, следующие данные, о темпах роста товарооборота потребкооперации осенью 1921 г.: в ноябре вдвое больше, чем в октябре, и в шесть раз больше, чем в сентябре. Теперь о том, почему в литературе о кооперации статья Ленина не может котироваться сколько-нибудь высоко. Если положить рядом с нею работы специалистов - исследователей данной темы, то бросается в глаза, что ни о каких собственных проблемах кооперации, ни теоретических, ни практических, автор не дает почти никакого представления, да словно бы и не подозревает об их существовании. Более того, с точки зрения теории кооперации, он обнаруживает в своих суждениях по меньшей мере две серьезные ошибки. Во-первых, Ленин говорит о кооперации вообще, никак не дифференцируя этого понятия. Без каких-либо оговорок он ставит в один ряд ничего не производящую "кооперативную лавочку" и "предприятия кооперативные", основанные с очевидной целью что-то производить. В свою очередь, теория кооперации уже тогда рассматривала потребительскую, сельскохозяйственную и кустарно-промысловую кооперацию как три совершенно разнопорядковые экономические явления, не имеющие между собой почти ничего общего. Как разъяснял в уже цитированной книге А.В.Чаянов, в то время как сельскохозяйственная кооперация есть способ организации крестьянского производства, "позволяющий мелкому товаропроизводителю, не разрушая своей индивидуальности, выделить из своего организационного плана те его элементы, в которых крупная форма производства имеет несомненные преимущества над мелкой, и организовать их вместе с соседями на степень этой крупной формы производства", потребкооперация, особенно в городе, объединяет не "производительную деятельность", а только "покупательную активность своих членов", организует "более рациональное расходование членами своего дохода, полученного от производственной деятельности вне коллектива" 23. Во вторых, Ленин толкует об "участии в кооперации поголовно всего населения" - совсем в духе прежних военнокоммунистических утопий. Между тем, тот же Чаянов обстоятельно показал, что не только различные элементы того многоотраслевого, комплексного образования, каким является крестьянское хозяйство, в большей, меньшей или вовсе нулевой степени выигрывают от сложения сил, но и разные социальные слои деревни по объективным экономическим причинам готовы к кооперации и заинтересованы в ней далеко не одинаково. Верхним имущественным группам она часто не нужна, нижним - недоступна, так как для участия в ней необходим "все же некоторый уровень материального благосостояния и некоторая устойчивость хозяйства" 24. Поэтому оснновной социальной базой сельскохозяйственной кооперацииявляются средние группы крестьянских хозяйств - по классификации ученого, семейно-трудовые и полукапиталистические. Вот тебе и "поголовное участие"! По части конкретных рекомендаций партийно-государственному аппарату статья также небогата. Существенно здесь одно: оказано предпочтение кооперации даже по отношению к тяжелой промышленности, больному, но и самому любимому дитяти советской власти, в котором она видела свою надежду, фундамент грядущего социализма. В чем же в таком случае заключалось оригинальное содержание и особое значение ленинской статьи? В сфере теории. Но не теории кооперации - ее у нас, слава богу, было кому разрабатывать, и они делали это с большим успехом, - а теории социализма. Не "о кооперации" эта статья, в том смысле, что не о кооперации как таковой; она - о социализме. В связи с кооперацией, в форме замечаний о ней автор излагает здесь свое новое понимание проблемы социализма, или, говоря его словами, "коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм". Настаивая на "гигантском, необъятном", "совершенно исключительном" и т.п. значении кооперации, Ленин рассматривает ее не в конкретно-экономическом (полезный хозяйственный институт) и даже не столько в общеэкономическом аспекте (форма взаимосближения двух укладов), сколько в самом широком социально-историческом плане. А именно: в кооперации он открыл для себя ключ к решению проблемы, о которую, как мы помним, на первых же шагах споткнулась Октябрьская революция. Каким образом соединить социализм и антисоциалистическую по своей природе "мелкобуржуазную", крестьянскую стихию, - это еще недавно представлялась такой же фатально неразрешимой задачей, как изобретение перпетуум мобиле. И вот теперь решение было найдено! В кооперации Ленин уже как теоретик воочию увидел то, что до тех пор в качестве практика-организатора нащупывал лишь эмпирически, - формулу органического слияния с социализмом многомиллионных человеческих масс. Широкий, удобный для движения мост, по которому эти массы могут без затруднений перейти пропасть, казалось, напрочь отделившую крестьянскую Россию от социализма. Главная мысль статьи: при данных политических (диктатура пролетариата) и экономических обстоятельствах (национализация основных средств производства, "господство нэпа") широкая кооперация населения, - ее пока еще нет, но она вполне осуществима, - равнозначна социализму. То, что всего полтора года назад (брошюра "О продовольственном налоге") Ленин считал не более как "разновидностью государственного капитализма", а значит, самое большее, одной из предпосылок строительства социализма, - то теперь для него, собственно, и есть социализм, его плоть и кровь, его уже состоявшееся начало. Вот ряд формулировок, наиболее прямо относящихся к данной теме, - в той последовательности, в какой они возникают в статье. "В сущности говоря, кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса... степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов". "В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т.д. - разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали как торгашескую, и которую с известной стороны имеем право третировать теперь при нэпе так же, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества?" "...Кооперация в наших условиях сплошь да рядом совершенно совпадает с социализмом". "При условии полного кооперирования мы бы уже стояли обеими ногами на социалистической почве". Возможно, оттого, что он не пишет, а диктует, автор многократно повторяется, иногда - почти дословно, чаще - поворачивая свою мысль разными гранями. Однако этот недостаток, вообще свойственный устным выступлениям Ленина, npeвращается в данном случае в достоинство: по крайней мере никто не может сказать, оговорился или имел в виду что-то другое. Его позиция ясна и однозначна: "При нашем существующем строе предприятия кооперативные... не отличаются от npедприятий социалистических..." Но почему именно кооперация способна стать для России мостом в социализм? Ответ: "На кооперацию у нас смотрят пренебрежительно, не понимая того, какое ключительное значение имеет эта кооперация... со стороны перехода к новым поорядкам путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянина. А ведь в этом опять-таки главное". И далее: "Когда кооператор приезжает в деревню и устраивает там кооперативную лавочку, население, строго говоря, никак в этом не участвует, но в то же время оно, руководствуясь собственной выгодой, поторопится попробовать в ней участвовать". "Нэп... представляет из себя в том отношении прогресс, что он приноравливается к уровню самого обыкновенного крестьянина, что он не требует от него ничего высшего". То есть сила и уникальность кооперации, ее преимущество перед любыми другими способами "организации населения" заключается, по Ленину, в ее общепонятности и общедоступности, в простоте, даже примитивности ее первичных форм, что участие в ней определяется не какими-нибудь отвлеченными соображениями, а самым элементарным - "собственной выгодой", прямым и ясным материаальным интересом "всякого мелкого крестьянина". А это самая надежная основа. Как это нередко бывает, пересмотр одного звена в системе понятий меняет взгляд и на многое другое. Если кооперация в условиях нэпа "совершенно совпадает с социализмом", то соответственно и сам нэп, душой которого она является, предстает перед Лениным в существенно новом свете. Новое состояло, во-первых, в отказе от представления о периоде нэпа как о пусть достаточно протяженной, но все-таки npexoдящей, замкнутой в себе полосе исторического развития. Теперь этот период уже не отделяется от эпохи социализма сколько-нибудь резкой чертой. Во-вторых, исчезло противопоставление одного другому как чего-то низшего высшему, служебного - желаемому, промежуточного - конечному, средства - цели. Нэп теперь для Ленина не "отступление" от социализма (напротив, как мы видели, к нему применяется даже слово "прогресс") и даже не "ступень" к нему, то есть нечто находящееся все же за порогом социалистического дома: по своим основным социально-экономическим характеристикам это уже, собственно, и есть сам социализм, по крайней мере его начало. Хронологические рамки, в которые уложилось у Ленина стирание граней между нэпом и социализмом, можно установить достаточно точно. Не далее как в конце марта 1922 г., на XI съезде партии, он утверждал: "У нас еще нет социалистического фундамента. Те коммунисты, которые воображают, что он имеется, делают величайшую ошибку". И вот всего восемь месяцев спустя, в завершение своей речи на пленуме Моссовета 20 ноября 1922 г. (это его последнее публичное выступление) он заявляет: "Социализм уже теперь не есть вопрос какого-то отдаленного будущего, или какой-либо отвлеченной картины, или какой-либо иконы. Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться". Что касается статьи "О кооперации", то все вышеприведенные суждения из нее, идентифицирующие развитую кооперацию с социализмом, автор вполне очевидно относит и к нэпу. Правда, и теперь в ряде случаев Ленин говорит о социализме в будущем времени ("из России нэповской будет Россия социалистическая" - та же речь в Мосовете). Но что он имеет в виду? Работы конца 1922 - начала 1923 г. не оставляют на сей счет никаких сомнений. Есть, по его мнению, всего два главных препятствия, отделяющих наличное состояние России от полноценного социалистического строя; поискам их преодоления он целиком и отдает последние усилия. Первое из таких препятствий Ленин видит в пороках системы управления - в нарастающей бюрократизации партийно-советского аппарата и в том олигархическом характере партийной верхушки, который еще не так давно представлялся ему естественным и уместным: "Соотношение вождей - партии - класса - масс, а вместе с тем отношение диктатуры пролетариата и его партии к профсоюзам представляется у нас теперь конкретно в следующем виде. Диктатуру осуществляет организованный в Советы пролетариат, которым руководит коммунистическая партия большевиков... Партией... руководит выбранный на съезде Центральный комитет из 19 человек, причем текущую работу в Москве приходится вести еще более узким коллегиям, именно, так называемым "Оргбюро"... и "Политбюро"... которые избираются... в составе пяти членов Цека в каждое бюро. Выходит, следовательно, самая настоящая "олигархия". Ни один важный политический или организационный вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний Цека партии" ("Детская болезнь..."). Теперь же масштабы бюрократизации приводят вождя революции в состояние, порой близкое к отчаянию, а распри в высшем руководстве - в условиях замкнутости, несменяемости и фактической бесконтрольности последнего - внушают ему острую тревогу. Второе препятствие совсем из другой области. Это низкий культурный уровень основной массы населения России, где не успела сколько-нибудь значительно сказаться, как сказалась в странах старого, развитого капитализма, его цивилизующая роль. В статье "О кооперации" Ленин высказывается на сей счет с предельной определенностью. "Собственно говоря, нам осталось "только" одно: сделать наше население настолько "цивилизованным", чтобы оно поняло все выгоды от поголовного участия в кооперации и наладило это участие. "Только" это. Никакие другие премудрости нам не нужны теперь, чтобы перейти к социализму. Но для того, чтобы совершить это "только", нужен целый переворот, целая полоса культурного развития всей народной массы. (...) Мы можем пройти на хороший конец эту эпоху в одно-два десятилетия. Но все-таки это будет особая историческая эпоха, и без этой исторической эпохи, без поголовной грамотности, без достаточной степени толковости... приученности к тому, чтобы пользоваться книжками, и без материальной основы этого, без известной обеспеченности, скажем, от неурожая, от голода и т.д. - без этого нам своей цели не достигнуть". "Все дело теперь в том, - продолжает автор, - чтобы соединить... тот революционный энтузиазм, который мы уже проявили... с уменьем быть толковым и грамотным торгашом, какое вполне достаточно для хорошего кооператора. Под уменьем быть торгашом я понимаю уменье быть культурным торгашом. Это пусть намотают себе на ус русские люди... которые думают: раз он торгует, значит умеет быть торгашом. Это совсем неверно... Он торгует сейчас (и сейчас тоже! - Ю.Б.) по-азиатски, а... надо торговать по-европейски". Вспомнив, как менялся взгляд Ленина на торговлю, читатель без подсказки увидит здесь еще один важный сдвиг - к позиции, уже диаметрально противоположной военнокоммунистической. Общий вывод: "Перед нами являются две главные задачи, составляющие эпоху. Это - задача переделки нашего аппарата, который никуда не годится... Вторая наша задача состоит в культурной работе для крестьянства. (...) Для нас достаточно теперь этой культурной революции, для того, чтобы оказаться вполне социалистической страной..." Итак, по убеждению позднего Ленина, "Россию нэповскую" отделяет от "России социалистической" не экономический строй и не социальная структура, а только - он это всячески подчеркивает - низкий уровень цивилизованности да пороки системы управления, но помилуйте! - должен был тут возопить любой ортодоксальный марксист. Неужели только это? А частная собственность и капиталистические отношения, допущенные в городе и почти безраздельно господствующие в деревне? Как можно говорить о близком и даже существующем уже социализме ("мы социализм протащили в повседневную жизнь"), если деревня как была, так и остается сплошь частнособственнической, в городе же растет нэпман? Как совместить с социализмом крестьянина-единоличника, хотя бы и становящегося благодаря кооперации "толковым и грамотным торгашом"? Или того же нэпмана, выступающего не только в качестве торговца (часть оптовой и почти вся розничная торговля), но и промышленника - владельца мастерской либо небольшого завода, акционера, концессионера? Как можно говорить о "построении полного (!) социалистического общества", не упоминая, что путь к нему лежит через ренационализацию госпредприятий, с переходом к нэпу переданных в собственность, аренду или концессию частному капиталу? Неужели все дело лишь в том, чтобы научить этот капитал торговать и хозяйничать "по-европейски"? Тогда - опять-таки "за что боролись"? Коллеги Ленина по партийному руководству, люди по большей части достаточно образованные, не могли не поставить перед собой подобных вопросов. А, поставив, не могли не увидеть, что перед ними, с точки зрения большевизма, страшная, чудовищная антимарксистская ересь. Вождь революции предстает в своем "завещании" прямо-таки ревизионистом № 1, далеко обогнавшим по части реформизма и оппортунизма казнимого им К.Каутского. Но если нэп предстает теперь у Ленина как такая общественная структура, которая, оставаясь верной своим основополагающим установкам (свобода торговли, допущение частного предпринимательства), вместе с тем без всякого видимого порога перерастает, перетекает в социализм, то не очевидно ли, что это уже совсем новая концепция нэпа? И обратно: не значит ли это, что социализм, не отделенный от нэпа никакой ощутимой гранью, есть другой социализм, кардинально отличный от того, что принято было (и будет) называть этим словом? Так, новое, уже третье по счету толкование нэпа (разумеется, подготовленное двумя предыдущими, но и преодолевшее их) превращается у позднего Ленина в идею "другого социализма" - главное из сделанных им в жизни теоретических открытий. В чем состояло это открытие? Не в том, что, находясь на смертном одре и составляя "завещание", Ленин придумал какой-то другой нэп, отличный от того, который уже около года как сформировался в советской России, и, соответственно, не в том, что он спроектировал какой-то другой тип социализма, коего еще не бывало ни в теории, ни в жизни. Нет, этот новый социализм (в форме нэпа) уже имелся в наличии, и дело было "только" за тем, чтобы его, так сказать, опознать, идеологически освоить, дать ему адекватное теоретическое отражение и тем самым как бы конституировать в глазах общества, оправдать, утвердить, закрепить. Координаты "другого социализма" Коренная перемена всей точки зрения нашей на социализм" вносила разительные изменения во всю систему социально-теоретических представлений эпохи. Прежде всего, в осмысление взаимоотношений социализма с рядом важнейших сопредельных явлений и понятий. Отношение к капитализму. В противоположность советскому социализму донэповского и посленэповского образца, считавшего своей исторической миссией вести с "капиталом" войну на уничтожение, нэповский социализм начинает с того, что принимается "оживлять торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм". Признавая естественность и законность "частного торгового интереса", он не враждебен капитализму, не сгоняет его со сцены, а изъявляет готовность, уживаться с ним неопределенно-длительное время, сообща выполнять работу по развитию народного хозяйства и наращиванию общественного богатства. Это не значит, что их взаимоотношения идилличны, бесконфликтны. Но классовая борьба между ними теряет прежнюю остроту. Сохраняясь внутри предприятия в виде экономической тяжбы работников с работодателями, она в масштабах общества приобретает форму конкуренции государственных предприятий с частными. Притом дело не просто в терпимости к частнику, обусловленной стремлением, пока в этом есть необходимость, использовать его в качестве "тягловой силы" социалистического строительства (что многих в партии только и мирило с нэпом). Идея сосуществования социализма и капитализма дополнялась у позднего Ленина гораздо более богатой идеей их взаимопроникновения, принципиальной и непреходящей заинтересованностью в нем. Применительно к частному сектору формой проникновения в него начал социалистического коллективизма Ленин считал кооперацию, применительно к государственному - его коммерциализацию, сращивание социализма с рынком. Причина был столь же проста, сколь и серьезна: "не весьма длинный опыт" привел большевиков к сознанию крайней экономической неэффективности коммунистического хозяйствования, к тому ошеломляющему выводу, что чем оно чище, последовательнее в своей коммунистичности, чем дальше от капиталистических принципов производства и распределения, тем хуже народнохозяйственный результат. Волей-неволей пришлось понять и признать, что без рыночных стимулов не обойдешься: продукции достаточного количества и качества не получишь, потребностей деревни не удовлетворишь, город не накормишь, "смычку" не сохранишь и не укрепишь. Отсюда - лозунг "Учитесь торговать!", который Ленин пустил в оборот осенью 1921 г. и с тех пор не уставал вдалбливать в головы соратников, придав ему не столько "технологический", сколько расширительный, почти философский смысл. Отсюда же - его растущее раздражение тем, что партийно-советско-хозяйственные кадры не умеют хозяйствовать и, зараженные "комчванством", не желают этому учиться, резкие заявления о превосходстве над ними "старого капиталиста", о том, что "в этом смысле они хуже рядового капиталистического приказчика, прошедшего школу крупной фабрики и крупной фирмы" (XI съезд). Много, десятилетий спустя такой комплекс идей и соответствующий ему общественный строй, симбиоз социализма и капитализма, получат название "рыночного социализма". Отношение к коммунизму. Избегая того, чтобы прямо противопоставлять себя марксистской идее коммунизма, идеология нэповского рыночного социализма имеет с нею, однако же, мало общего. Говоря точнее, общее с той моделью "первой фазы коммунистического способа производства", которая была предложена Марксом, а затем воспроизведена и дооктябрьским Лениным ("Государство и революция"), заключается всего в двух, хотя и очень важных, пунктах: государство диктатуры пролетариата и национализация. Правда, даже и в этих сферах общность не означала тождества. Диктатура пролетариата в крестьянской России и, допустим, в промышленной Англии - далеко не одно и то же. Так же обстояло дело и с национализацией: предназначая свою модель для капиталистически развитых стран, основоположники марксизма имели в виду обобществление основного массива частной собственности; у нас объект национализации не мог не быть значительно меньшим. Но, за вычетом этого существенного различия, близость обеих моделей в названных пунктах, генетическое родство нэповского социализма с марксистским не вызывает сомнений. Однако во всем остальном они принципиально различны. Вспомним знаменитую характеристику "низшей фазы", данную Марксом в "Критике Готской программы". В ней что ни тезис, то как бы непреднамеренный выпад против идеологии и практики нэпа. И наоборот: здесь нет ни одного положения, которое не было бы напрочь отвергнуто и опровергнуто рыночным социализмом. Маркс: в обществе, которое основано "на общем владении средствами производства", но при этом еще "только что выходит как раз из капиталистического общества" и "во всех отношениях" еще сохраняет его "родимые пятна", "производители не обменивают своих продуктов; столь же мало труд, затраченный на их производство, проявляется здесь как стоимость этих продуктов". Ленин: "Торговля - вот то "звено" в исторической цепи событий... "за которое надо всеми силами ухватиться" нам, пролетарской государственной власти..." ("О значении золота...") Маркс: наемный труд, а соответственно и заработная плата упраздняются. "Каждый отдельный производитель" "получает от общества квитанцию в том, что им доставлено такое-то количество труда (за вычетом его труда в пользу общественных фондов), и по этой квитанции он получает из общественных запасов такое количество предметов потребления, на которые затрачено столько же труда". Ленин: "Мы... должны понять, что только на... почве коммерческого расчета можно создать условия, удовлетворяющие рабочих и в смысле заработной платы, и в смысле количества работы и т.д. Только на этой почве коммерческого расчета можно строить хозяйство" (VII Московская губпартконференция). Маркс: "в собственность отдельных лиц не может перейти ничто, кроме индивидуальных предметов потребления". Ленин: "Поддержка мелких и средних (частных и кооперативных) предприятий... Допущение сдачи в аренду частным лицам, кооперативам, артелям и товариществам государственных предприятий" (X конференция РКП(б), май 1921 г.). Результаты такой политики: "...Гигантское большинство населения, имея производство очень мелкое по размеру, дает самую громадную прибыль, находясь в руках частных лиц. Это относится ко всему сельскохозяйственному производству крестьянства. Такую же или немного меньшую прибыль дает промышленное производство, находящееся частью в руках частных лиц, частью в руках государственных арендаторов..." (интервью "Манчестер Гардиан", ноябрь 1922 г.). Пример - "успешное развитие производства в мелких крестьянских шахтах" Донбасса, которые в виде арендной платы доставляют государству "30% добываемого на них угля" (VII Московская губпартконференция). И т.д. и т.п. Эти простейшие сопоставления, едва ли нуждающиеся в комментариях, достаточно ясно показывают, что в хозяйственной системе нэпа, а тем более в итоговом осмыслении его Лениным, страна действительно получила совсем другой, немарксистский социализм. Что касается полного коммунистического общества (всеобщее изобилие, распределение по потребностям, отмирание государства, свободное развитие каждого как условие свободного развития всех), то к нему эта идеология не имела уже и вовсе никакого отношения. Как, впрочем, идеология и практика "реального социализма" - тоже. Пройдет не так уж много времени - и даже самые твердокаменные ортодоксы должны будут признать, что от "низшей фазы" к "высшей" не существует никаких путей и что, таким образом, "научный коммунизм" не менее утопичен, нежели его ненаучные предшественники, - по крайней мере, для данной ступени развития цивилизации и на всю обозримую перспективу. Отношение к кооперативному социализму. Коренное несоответствие того взгляда на социализм, что высказан Лениным в его последних статьях, марксовой модели "низшей фазы", и чрезвычайное значение, придаваемое им кооперации, послужили основанием для встречающегося в литературе вопроса сближения этого взгляда с идеями кооперативного социализма. Дескать, выдвигая на первый план кооперацию и почти отождествляя ее с социализмом, Ленин от государственного социализма (каковым был военный коммунизм и каким будет тоталитарный строй при Сталине и Брежневе) приходит к кооперативному социализму в духе Р.Оуэна и некоторых других старых социалистов. Действительно, в статье "О кооперации" многое говорит в пользу такого "диагноза". Это относится и к ряду вышеприведенных выдержек, и, особенно, к тем местам, где прямо и непосредственно идет речь о "кооперативном строе": "...Тот общественный строй, который мы должны поддерживать сверх обычного, есть строй кооперативный"; "строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства... - это есть строй кооперативный". И все же, как ни правдоподобна такая интерпретация, ни содержание разбираемой статьи, ни, тем более, смысл ленинского "завещания" в целом в нее никак не укладываются. Во-первых, кооперативный "принцип организации населения" Ленин относит исключительно к социально-экономической сфере общественной жизни - без каких-либо выходов в сферу политическую, без допущения какого-либо его воздействия на характер власти и государственного устройства. О кооперации как форме хотя бы низового, местного самоуправления Ленин не упоминает ни единым словом. Идущее от Бакунина и Кропоткина представление о замещении "политических государств" формируемой снизу вверх ассоциацией самоуправляющихся, в том числе кооперативных, общин и федераций ему решительно чуждо. Более того, в статье неоднократно подчеркивается, что свое новое значение кооперация обретает не иначе как в условиях диктатуры пролетариата, то есть именно государственного социализма. "...Раз государственная власть в руках рабочего класса, раз этой государственной власти принадлежат все средства производства, у нас, действительно, задачей осталось только кооперирование населения", - вот типичный ход мыслей автора. Во-вторых, хотя Ленин не раз говорит здесь о "поголовном" участии в кооперации всего населения, тем не менее вполне очевидно, что его суждения на сей счет связаны в основном, если не исключительно, с крестьянством. О перенесении кооперативного принципа в промышленность он речь не ведет и, судя по всему, не допускает такой возможности. Предлагаемая им социально-экономическая модель есть модель двухукладной экономики, где коммерциализирующийся государственный и кооперирующийся частный сектор взаимодействуют между собою, не поглощая один другого, но постепенно преодолевая свою разобщенность. Так что к доктрине кооперативного социализма ленинское "завещание" имеет столь же отдаленное отношение, как и к классическому марксизму. Но это значит, что ни к одному из известных до тех пор социалистических опытов и программ общественного устройства нэповский социализм при всем желании свести не удается. "Вопрос о названии". Однако в таком случае спрашивается: а социализм ли это? Поскольку он одинаково далек от обеих наиболее влиятельных идей социалистического устройства - как от государственного социализма Маркса, так и от самоуправленческого (кооперативного) социализма Бакунина, а с другой стороны, поскольку он не просто терпим к капитализму, но только при условии сращивания с последним, только благодаря возрождению рыночной конкуренции обретает способность успешно вести свои дела, то что давало Ленину право считать нэповскую модель социалистической? В сущности, это тот же "вопрос о названии", который, как мы помним, ставил Е.А.Преображенский. Ставил в такой форме, что его собственный ответ угадывался без труда: с экономической точки зрения, нэп - не только не социализм, но строй, все более утрачивающий свои социалистические позиции и перспективы. Тревога! Ответ Ленина известен: социалистическая перспектива - это не проблема выбора между социализмом и капитализмом, а проблема их совмещения. Другое дело, что этот ответ, будучи дан фактически, по существу, вместе с тем явно недоформулирован, не облечен в адекватную терминологическую форму. Почему? Из "дипломатических соображений", чтобы не слишком пугать свою партию покушением на священные основополагающие понятия большевистской идеологии? В какой-то степени, может быть, и поэтому. Но главное, Ленин, вероятно, и сам для себя еще не решился поставить все точки над i либо не нашел подходящих слов. Не потому ли термины "социализм", "социалистический" прилагаются им к столь несовместимым явлениям, как экономические системы военного коммунизма и нэпа, без каких-либо дифференцирующих определений? Что, конечно, не могло не создавать изрядной путаницы. Можно ли было ее избежать? Теоретически - почему бы нет? Нужно было "только" придумать каждой из них свое название (чего и требовал в отношении нэпа Преображенский), а придумав, приживить их к языку, сделать общепонятными и общеупотребительными. Но, увы, такие вещи не делаются по заказу. И проблема эта не столько лексическая, сколько обусловленная нехваткой исторического опыта, недостаточным развитием соответствующих социальных процессов. Хорошо нам сегодня говорить, например, о "тоталитарном социализме". Но в начале 20-х годов еще не существовало такого понятия - "тоталитаризм" (лишь в 1925 г. впервые употребленного Б.Муссолини в похвалу возглавленному им фашистскому режиму в Италии), как не было в сколько-нибудь сложившемся виде и самого этого явления. Даже художественные модели подобного строя, относящиеся к области социальной фантастики (я имею в виду знаменитые антиутопии Е.Замятина, О.Хаксли, Дж.Оруэлла), - даже и они возникнут позднее. И уж совсем нескоро, только в 50-е годы, социальные сдвиги в послевоенной Европе, духовное самоопределение и рост политического влияния европейской социал-демократии ("шведский социализм", Бад-Годесбергская программа в ФРГ и пр.) введут в широкий обиход понятие "демократического социализма" - антоним "тоталитарному". Намного легче нам сегодня и высказываться в пользу нэпа, не мучаясь над вопросом, чего в нем больше - социализма или капитализма. Не потому, что мы располагаем теперь более точными метами социальной диагностики, позволяющими безошибочно отличать одно от другого. Просто сам этот вопрос практически снят нынче с повестки дня как устаревший, лишившийся какого бы то ни было живого смысла. В самом деле, что такое современное конвергентное общество? Как его величать: капитализмом? социализмом? Это совершенно неважно. Оба обозначения годятся в равной мере. И в той же мере оба недостаточны - без соответствующих уточняющих определений. Последних придумано очень много, из них можно составить эффектные пары; "демократический социализм" - "народный капитализм", "рыночный социализм" - "социально ориентированная рыночная экономика", "социализм с человеческим лицом" - "капитализм с человеческим лицом" и т.п. Но хотя слова разные, все это, в сущности, синонимы с самыми минимальными смысловыми нюансами. Ибо реальность, за ними стоящая, практически однородна. Каким бы путем ни возникало такое общество: в ходе длительной эволюции развитого капитализма, который под давлением снизу все шире и глубже впитывал в себя социалистические ценности, или в результате демократических революций, направленных против тоталитарного социализма, как это было в странах советского блока, - оно всегда представляет собой какой-то сплав капиталистических и социалистических элементов. Разница лишь в пропорциях, в которых они сочетаются между собою, динамически подвижных и тем самым постоянно подталкивающих общественный прогресс. Соответственно, будь "вопрос о названии" предложен в наши дни, ответ мог бы быть, на мой взгляд, уверенным и однозначным: в качестве хозяйственного строя нэп - это действительно социализм, "другой", не тоталитарный социализм (то есть и капитализм одновременно), это первая в мировой истории модель конвергентной социал-капиталистической структуры. Первая и на протяжении десятков лет единственная, что придает ей особое общечеловеческое значение. Из глубины 1923 года разглядеть и по достоинству оценить мировую конвергентную перспективу было, понятно, еще невозможно. Поэтому, очертив принципиальные особенности нэповского социализма, Ленин не окрестил своего детища. И, пожалуй, только хорошо, что не поторопился с этим: теоретическое чутье уберегло его от преждевременных, а значит, неизбежно неполных, неточных определений. Надо ли социализм "строить"? Новое понимание нэпа и связанная с этим "коренная перемена всей точки зрения на социализм" не могли не повлечь за собой соответствующих изменений в представлениях Ленина о способах формирования нового общественного строя. Начиная, наверное, еще с плана ГОЭЛРО (1920) в пропагандистском просторечии строительство социализма (а затем и коммунизма) практически отождествлялось у нас со строительством заводов, доменных печей, электростанций, железных дорог, каналов и пр. - знаменательная подмена понятий. Но существовала и более развернутая, "научная", ленинская трактовка, согласно которой, после взятия власти большевиками и установления диктатуры пролетариата строительство социализма складывалось из следующих основных частей: - ликвидация частной собственности на орудия и средства производства, то есть полное их огосударствление; - построение на этой основе единой и всеобъемлющей системы управления народным хозяйством и всеми другими сферами общественной жизни; - формирование социально однородного общества, где господствующие классы устранены, а все трудящиеся поставлены в равное положение по отношению к общественной собственности; - создание материально-технической базы социализма (индустриализация); - воспитание нового, коммунистического человека. Практически по всем перечисленных пунктам Ленин в "завещании" заявляет теперь "особое мнение". Полное огосударствление, "превращение средств производства и обращения... в общую собственность всех трудящихся" (Программа РКП(б), 1919)? Нет, сохранение частной собственности (бок о бок с государственной). Всеобъемлющая система управления народным хозяйством? Да, но в основном экономическими методами и на базе рыночных отношений. Устранение "буржуазных элементов"? На дальнюю перспективу вопрос оставлен открытым, на обозримую - решен в пользу их сохранения. "В нашей Советской республике социальный строй основан на сотрудничестве двух классов: рабочих и крестьян, к которому теперь допущены на известных условиях и "нэпманы", то есть буржуазия" 25. "Серьезные классовые разногласия" между этими слоями населения, по мнению Ленина, не являются неизбежными. "Социалистическое переустройство деревни"? Да, но не в форме коллективизации, тем более сплошной, а путем кооперирования крестьянских хозяйств, остающихся при этом индивидуальными. Индустриализация? Да, но не в качестве самоцели, а главным образом для удовлетворения нужд того же крестьянства. Воспитание коммунистического человека? Задача, во всяком случае, не первоочередная. Ибо прежде чем "витать в эмпиреях пролетарской культуры", нужно достичь хотя бы элементарной грамотности населения, "без которой и речи быть не может ни о какой культуре: ни о пролетарской, ни даже о буржуазной" 26. Контраст, как видим, разительный. Не меньше он и в том, что касается средств, с помощью которых могут проводиться такие преобразования. В официальной трактовке, строительство социализма - это целенаправленная деятельность партии и советской власти. Не органический процесс саморазвития общества в условиях, созданных пролетарской революцией, а вереница волевых актов "государства диктатуры пролетариата". Слово "строительство" здесь очень подходит. Согласно такой трактовке, социализм - не дерево, свободно вырастающее на подготовленной революцией почве, а дом, который на ней возводят по заранее составленному плану и чертежу. С этим связано и другое очень важное понятие - "революция сверху". Сталин применит его к "коллективизации", но такими же революциями сверху были, например, и национализация промышленности в 1918-1920 гг., и продразверстка, и индустриализация, и переход от плана-прогноза к плану-директиве, и многое другое. Ничего или почти ничего совершаемого в порядке общественной самодеятельности, самосильно растущего снизу вверх, все или почти все спускаемое сверху вниз, выполняемое по приказу - вот принцип такой идеологии и практики. Отсюда - исключительная роль рабочего класса и большевистской партии в осуществлении социалистических преобразований, где первый выступает в качестве "авангарда" общества, а вторая - авангарда авангарда, высшей силы, руководящей мыслями и действиями как самого пролетариата, так и - через него - общества в целом. Отсюда же - сугубо иерархическое, конусообразное строение всей организации общественной жизни, в вершине которого находится Вождь, а в основании - население, быть может, искренне поддерживающее строительство социализма и даже с энтузиазмом участвующее в нем (киркой и лопатой), но не имеющее в этом деле своего голоса, собственной воли, самостоятельности, инициативы. Наконец, в прямой и многосторонней связи со всем вышесказанным - особого рода этика, активно и не без успеха внедрявшаяся в массовое сознание, - этика долга, дисциплины, аскетизма, самоотречения, подчинения личного общественному. Уже в первые годы советской власти стало принято думать и говорить, что строительство социализма - это череда великих подвигов, героическая борьба, требующая огромного напряжения сил, титанической энергии, высочайшей идейности, бескорыстия, готовности к самопожертвованию, это многие годы мужественного преодоления всевозможных трудностей и лишений. Суровые годы проходят В борьбе за свободу страны, За ними другие приходят, - Они будут так же трудны. Пожалуй, в 20-е годы пародия Юлия Кима (песня активистов домового комитета из экранизированного булгаковского "Собачьего сердца") не вызвала бы улыбки, как не замечал тогдашний читатель невольной двусмысленности пожелания Маяковского: Пускай нам общим памятником будет Построенный в боях социализм. Кстати, вся будущая "эстетика социалистического реализма" - с обязательной "темой труда" и архиположительным "образом коммуниста" в центре - строилась именно на таких идейно-нравственных основах. Что касается ленинского "завещания", то в нем прорисовываются контуры существенно иного взгляда на процесс возникновения нового общества. Правда, говоря о том пути, какой должна будет пройти "Россия нэповская", чтобы превратиться в "Россию социалистическую", он тоже порой пользуется понятием "построение социализма", а в свою аргументацию включает указания на руководящую роль рабочего класса и большевистской партии. Но все же основным содержанием этого процесса мыслится повседневная жизнь самых обыкновенных, в том числе нисколько не "передовых" людей, не требующая от них ни жертвоприношений, ни идейности - вообще "ничего высшего", никаких "премудростей", а только "достаточной степени толковости", здравого сознания собственной личной выгоды. Суть в том, чтобы в "построении социализма" могли и хотели участвовать все, - пусть не выходя при этом за рамки своей частной жизни и своих непосредственных интересов. Между прочим, и распространение кооперации, - настаивая на широкой помощи ей со стороны государства, - Ленин понимает не так, чтобы государство же и насаждало ее в деревне. Нет, дело за тем, чтобы само население "поняло все выгоды от поголовного участия в кооперации и наладило это участие". Формула "развития в социалистическую страну" ("Лучше меньше, да лучше", март 1923 г.), выражающая органичность и непредуказанность процесса, выглядит на этом фоне столь же содержательным, сколь и закономерным итогом. Принципиально иной подход к делу. Вместо строительства - развитие, саморазвитие. Вместо своего рода избранничества, легко переходящего в сектантство ("Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон врагами..." - "Что делать?", 1902), - трезвое сознание, что "в народной массе мы все же капля в море, и мы можем управлять только тогда, когда правильно выражаем то, что народ сознает" - доклад XI съезду). Вместо взгляда на жизнь с позиций "авангарда", конечно, выступающего от имени масс, но и повелевающего ими, пресекающего их пагубное стремление "дать обществу поменьше, а себе оставить побольше", - признание законности частного интереса, отказ от противопоставления его общественному. Вместо "устремленности в завтрашний день" - все внимание тому, что здесь и теперь. Сказанное не означает, что Ленин перестал ценить такие качества, как героизм и самопожертвование, целеустремленность и окрыленность. Но он исходит из того, что фундаментальные исторические перемены должны иметь под собой более прочную жизненную основу. "Все дело теперь в том, - твердит он, - чтобы уметь соединить тот революционный размах, тот революционный энтузиазм, который мы уже проявили... в достаточном количестве... с уменьем быть толковым и грамотным торгашом, какое вполне достаточно для хорошего кооператора". С неба на землю. Не в смысле приземленности, утраты идеалов, но в смысле их заземления, упрочения связи социалистических преобразований с почвой народной жизни. И еще один важный момент, в равной мере имеющий отношение к обеим сторонам проблемы "построения социализма": и к вопросу "что?" (содержанию процесса) и к вопросу "как?" (способам его осуществления). Я имею в виду то место в статье "О кооперации", в контексте которого как раз и было сказано о "коренной перемене всей точки зрения нашей на социализм". Слова эти прозвучали так многозначительно, что не могли остаться незамеченными. Они много раз цитировались и комментировались, но, как мне представляется, до сих пор не получили адекватного истолкования. Отметив "фантастичность планов старых кооператоров, начиная с Роберта Оуэна", "простым кооперированием населения... превратить... классовую борьбу в классовый мир", Ленин продолжает: "Но посмотрите, как изменилось дело теперь, раз государственная власть уже в руках рабочего класса... Теперь мы вправе сказать, что простой рост кооперации для нас тожествен... с ростом социализма, и вместе с этим мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм. Эта коренная перемена состоит в том, что раньше мы центр тяжести клали и должны были класть на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т.д. Теперь же центр тяжести меняется до того, что переносится на мирную, организационную "культурную" работу". Эпитет "мирная" здесь непосредственно перекликается с упомянутой несколькими строками выше идеей "так называемого гражданского мира". В первый момент может показаться, что либо автор констатирует нечто само собой разумеющееся, либо предлагаемая расшифровка тезиса о "коренной перемене" не вполне ему соответствует. Да, конечно, для любой революционной партии ее задачи выстраиваются именно в такой последовательности: сначала политическая борьба и революция, затем, когда власть завоевана и враги революции разбиты, тогда совершается переход от войны к миру, центр тяжести для победителей естественно переносится на мирную работу по организации нового жизнеустройства. Но при чем тут коренная перемена взгляда на социализм? Разве Ленину и его партии подобная смена и очередность задач когда-нибудь рисовались иначе? Тень недоумения рассеется, если мы вспомним, в каких исторических обстоятельствах были произнесены комментируемые слова. Не в октябре 17-го и не на выходе из гражданской войны, а в самый разгар нэпа, когда социализм (в традиционно-марксистском его понимании, то есть в виде государства "диктатуры пролетариата" и национализированной промышленности) существует бок о бок с крестьянином-единоличником и частным предпринимателем. Кто они социализму - чужие или свои, и на каких началах строить ему свои взаимоотношения с ними нынче и в будущем, - реальная и самая животрепещущая проблема. И вот теперь - в принципе, стратегически - она решена Лениным так: все, что революция призвана была разбить, сломать, переиначить, уже разбито и переиначено; больше никакой ломки! Несмотря на то, что в стране преобладает индивидуальное крестьянское хозяйство, а наряду с государственным действует частный капитал, тем не менее дальнейшее социалистическое развитие - это уже не "борьба", а "работа", "мирная, организационная "культурная" работа". "Строить социализм", в таком понимании, - это значит не "витать в эмпиреях", не придумывать чего-то небывалого, сногсшибательного ("нашим принципом должно быть: как можно меньше мудрствования и как можно меньше выкрутас"), а проверять и закреплять достигнутое, развивать и совершенствовать наличное. "Я готов сказать, - повторяет, подчеркивает Ленин, - что центр тяжести для нас переносится на культурничество, если бы не международные отношения... Но если оставить это в стороне... то у нас действительно теперь центр тяжести работы сводится к культурничеству". "Культурничество" - далеко не самое почитаемое слово в большевистском лексиконе. Однако Ленин теперь то и дело повторяет: "цивилизованность", "культура", "культурность", "грамотность", "образование" - мотив отнюдь не классовый, не революционный. В его последних статьях это едва ли не единственная сквозная тема. Ей целиком посвящены "Странички из дневника" (между прочим, с требованием "передвинуть весь наш государственный бюджет в сторону удовлетворения в первую голову потребностей первоначального народного образования" - тезис, звучащий нынче куда как современно), но она же, каждый раз в новом повороте, развивается и в статьях "О кооперации", "О нашей революции", "Лучше меньше, да лучше" - в общей сложности в четырех из пяти, составивших "открытую" часть "завещания". В этом выражается тот факт, что в его сознании данная тема явным образом переместилась с периферии в самый центр ("центр тяжести") его политической программы. Логика этого перемещения такова: между социализмом и культурным уровнем населения существует жесткая зависимость. Она двоякого рода. В конкретно-историческом плане, в условиях нэпа, это прежде всего зависимость опосредованная, через кооперацию: "При условии полного кооперирования мы бы уже стояли обеими ногами на социалистической почве. Но это условие полного кооперирования включает в себя такую культурность крестьянства (именно крестьянства, как громадной массы), что это полное кооперирование невозможно без целой культурной революции". В плане же более широком, историко-теоретическом социализм и цивилизованность связываются Лениным и напрямую: "Для нас достаточно теперь этой культурной революции, чтобы оказаться вполне социалистической страной..." Отдадим себе отчет в сенсационности такого заявления, вновь, уже с несколько иной стороны, возвращающей нас к тому, какое содержание вкладывается теперь Лениным в понятия "социализм" и "построение социализма". Раз наличное состояние общества оказывается отделено от социализма только культурным барьером, значит во всех остальных отношениях социализм в России уже существует; значит, за вычетом культурной революции и производного от нее кооперирования, нэп - это действительно и есть социализм (и наоборот); значит, ни в каком особом "социалистическом строительстве" просто-напросто нет необходимости. Правда, добавляет Ленин, "для нас эта культурная революция представляет неимоверные трудности и чисто культурного свойства (ибо мы безграмотны), и свойства материального (ибо для того, чтобы быть культурными, нужно известное развитие материальных средств производства...)". И, безусловно, требуется время, "целая полоса культурного развития всей народной массы", "целая историческая эпоха". "Мы можем пройти на хороший конец эту эпоху в одно-два десятилетия. Но все-таки это будет особая историческая эпоха, и без этой исторической эпохи, без поголовной грамотности, без достаточной степени толковости, без достаточной степени приучения населения к тому, чтобы пользоваться книжками, и без материальной основы этого, без известной обеспеченности, скажем, от неурожая, от голода и т.д., - без этого нам своей цели не достигнуть". Что ж, поскольку речь идет не о каком-то волевом акте, совершаемом той или иной организованной общественной силой (государство, партаппарат и т.п.), а об органическом процессе, в который вовлечены десятки миллионов людей, процесс этот и не может быть слишком быстрым. И все-таки, сколь бы все названное ни было долгим и трудным, тем не менее, в принципиальном, теоретическом плане программа, сформулированная в ленинском "завещании", определенна и ясна. Не предусматривая никакой дальнейшей общественной ломки, она нацелена на сохранение и продолжение нэповского курса - с особым вниманием кооперации. И это такая программа, основным содержанием которой является культурный рост, обретение и наращивание "цивилизованности". То есть, как сказали бы позднее, модернизация, преодоление периферийности. Здесь - точка перехода к центральному тезису заметок "О нашей революции", давших теме становления "другого социализма" еще один важный поворот. "Коренная перемена всей точки зрения нашей на социализм" повлекла за собой соответствующее изменение трактовки Лениным исторического значения Октябрьской революции. Продиктованные вслед за статьей "О кооперации" (16 и 17 января 1923 г.), заметки явились, как мне представляется, попыткой - увы, изначально обреченной на неуспех - разрешить глубокое противоречие между идеей "другого социализма" и тоталитарно-социалистической революцией, логически подтянуть Октябрь к нэпу. Как помирить нэп с Октябрем? Взаимоотношения между Октябрьской революцией и нэпом - многосоставная и сложная тема. То, что без первого не было бы и второго - плоский трюизм, ноль информации. Но совсем не трюизмом, скорее, наоборот, парадоксом выглядит утверждение, что, упустив особые шансы, предоставленные ей послефевральским "двоевластием", "буржуазно-демократическая" Россия, не будь Октября, при нормальном эволюционном развитии добралась бы до конвергентного состояния (хотя бы частичного, как было при нэпе) не ранее чем через полвека. Ведь даже развитым странам Запада потребовался примерно такой срок. Благодаря же Октябрю и гражданской войне, этим антиподам конвергентности, взаимосближение социализма и капитализма, пусть только в социально-экономической сфере, произошло у нас раз в десять быстрее. Оно состоялось, мы знаем, как вынужденное, но вместе с тем непреложно вытекало из сложившихся обстоятельств. Так что парадокс этот нельзя считать каким-то нелепым капризом истории, скорее - поучительным свидетельством альтернативного, вероятностного характера ее движения. Все это, как говорится, с одной стороны. А с другой - то противоречие между нэпом и Октябрем, о котором было только что упомянуто. Оно должно было бросаться в глаза не только ортодоксам большевизма типа Зиновьева или Преображенского, но едва ли не любому политически ориентированному современнику. С переходом к нэпу Ленин многократно пытался если не разрешить указанное противоречие, то, по крайней мере, смягчить его остроту. Я имею в виду его частые ссылки на "Очередные задачи Советской власти", "О "левом" ребячестве..." и другие выступления первой половины 1918г. Ясно, что основной его целью было таким способом дополнительно мотивировать нэп, "удревнив" идею новой политики, укоренив ее в том, что уже стало "классикой" большевизма. Вместе с тем тут, вероятно, всегда подспудно присутствовал и тот смысл, что изначально Октябрьская революция была вовсе не запрограммирована на военный коммунизм, что поначалу хотели другого: если не нэпа, то чего-то в этом роде, - более постепенного и осмотрительного движения (через госкапитализм и пр.) - и что только потом, во многом под давлением внешних обстоятельств, сорвались в чрезмерное ускорение. Тем самым от Октября к нэпу перекидывался идеологический мостик, столь необходимый для обоснования того и другого. Во всем этом была, однако, лишь доля истины, не отменявшая тот факт, что Октябрь и нэп, как головы тянитолкая, смотрели в прямо противоположные стороны. Возьмем самое очевидное - отношение к частной собственности, рынку, капитализму. В основе концепции "другого социализма" лежала, как мы видели, идея социального мира, принципиальной совместимости общественной собственности с частной, общественного интереса с "частным торговым интересом", государственного регулирования народного хозяйства с рыночной конкуренцией - словом, социализма с капитализмом. Но как в таком случае оценивать Октябрьскую революцию, тысячекратно повторявшую, вслед за Марксом и Энгельсом, что "коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности", развернувшую "красногвардейскую атаку на капитал", провозгласившую отмену торговли и пр. и пр.? Как теоретически и политически соединить между собою два таких взаимоисключающих подхода? Между тем с течением времени, по мере вживания страны в нэп проблема не только не теряла остроты, но подспудно лишь накапливала свою взрывную силу. Ведь одно дело - отмена продразверстки как сугубо прагматический шаг; одно дело - нэп, рассматриваемый в качестве заведомо временного "отступательного" маневра или государственно-капиталистической ступени к социализму, - и совсем другое дело, если вам сообщают, что экономически, политически, социально он и есть социализм, только технически и культурно неразвитый. Как же совместить этот прокапиталистический нэповский социализм с антикапиталистической революцией? А, признав их несовместимость, как между ними выбрать? Положить во главу угла идеи Октября? Но разве не они, последовательно проведенные, завели советскую Россию в тупик тоталитарного коммунизма, поставив ее (и саму революцию) на грань гибели, заставив искать спасение в нэпе? Напротив, признать нэп не только выходом из этого тупика, спасением от надвигающегося краха, но и принципиальной перспективой для страны, формулой ее будущего? Но как тогда быть с верой в правоту революции, этой альфой и омегой большевизма, с тем, что составляло смысл жизни десятков и сотен тысяч людей, то, за что они еще так недавно воевали, положили столько голов, чужих и своих, что считали своей гордостью? От боя к труду, от труда до атак, В голоде, холоде и наготе Держали взятое, да так, Что кровь выступала из-под ногтей. Неужто все это было зря, и надо теперь изменить всему этому, отказаться от самих себя? Поставим себя на место адресатов ленинского "завещания": как то, так и другое было для них одинаково неприемлемо. И вот получилось, что в начале 20-х годов, в момент своих успехов и относительно бескризисного развития, большевистская революция пришла в трудноразрешимое противоречие сама с собой: выйдя - через нэп - из экономического тупика, она тем же ходом попала в другой, на сей раз логический, идейный. Ни обойти это противоречие, ни устранить его в рамках существующих понятий, ни, наконец, в таком неразрешимом виде оставить его в наследство партии Ленин в равной степени не мог: ведь эта мина замедленного действия грозила в любой момент взорваться и разнести в щепки дело его жизни. И вот заметками "О нашей революции" он-таки предположил решение этой головоломной задачи. Весьма нетривиальное, в известной мере правдоподобное, однако по сути все же несостоятельное. Решение это, как я уже говорил, заключалось в ретроспективном пересмотре исторической роли Октябрьской революции. Раньше смысл Октября большевики видели главным образом в двух вещах. Первое: смена политического строя в России (слом старой государственной машины, установление диктатуры пролетариата), ставшие в свою очередь первым актом смены одного общественного строя другим - перехода от капитализма к социализму. Второе: прорыв цепи империализма в ее наиболее слабом звене, пролог и начало мировой пролетарской революции. И вот теперь оба эти толкования как бы отодвинуты в сторону. Мировая революция (нереальность которой, по крайней мере, в обозримом будущем, уже стала к тому времени для всех очевидной), а соответственно, и детонирующая роль Октября в статье не упомянуты вовсе. Ни о диктатуре пролетариата, ни о ликвидации частной собственности и строительстве нового социально-экономического строя здесь также не говорится ни слова. Зато выдвигается совершенно новая для большевизма (и марксизма вообще) идея исторической инверсии: социалистическую революцию в России Ленин теперь трактует как специфический для слаборазвитых стран способ создания (точнее, первотолчок к созданию) экономических и культурных предпосылок социализма. Логика его рассуждений такова. Да, в Европе (из опыта которой прежде всего и исходил классический марксизм) такие предпосылки складывались веками, исподволь готовя почву для пролетарской революции и социализма. В России последовательность событий оказалась другая, но что из того? "...Не мог ли народ, встретивший революционную ситуацию, такую, которая сложилась в первую империалистскую войну, не мог ли он, под влиянием безвыходности своего положения, броситься на такую борьбу, которая хоть какие-то шансы открывала ему на завоевание для себя не совсем обычных условий для дальнейшего роста цивилизации?" Вопрос вполне риторический: утвердительный ответ предполагается в качестве единственно возможного. Тем не менее, через несколько строк этот вопрос-ответ вколачивается снова, после чего уже прямо формулируется заведомый вывод: "Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков именно этот определенный "уровень культуры", ибо он различен в каждом из западноевропейских государств), то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы". Итак, чрезвычайные обстоятельства сделали для русского народа пролетарскую революцию единственным выходом из переживаемых им бедствий. Тем самым силою вещей сложилась небывалая, перевернутая по отношению к европейской, очередность этапов общего исторического процесса: сначала революция, потом, на ее основе, ускоренное создание необходимого для социализма уровня цивилизованности. Рассматриваемая в такой плоскости, революция выступает как своего рода пусковой механизм "догоняющего развития". Такое понимание дела позволяет убить сразу двух зайцев. Во-первых, устраняется противоречие между Октябрьской революцией и марксистской теорией. С помощью тезиса о своеобразии революционного процесса в слаборазвитых странах, расширяющего рамки исторической концепции марксизма, его незаконнорожденное русское дитя обретает теоретическую легитимность. Во-вторых, - что для Ленина в данном случае намного важнее, - взрывоопасный конфликт между идеологией Октября и нэпа получает благоприятное разрешение. Переключение разговора из социально-политической плоскости в цивилизационную позволяет трактовать нэп как прямое и естественное продолжение Октябрьской революции, последнюю же - как исток того движения, которое составит содержание нэпа. Все бы хорошо, если бы только это было правдой. Если бы установленная таким образом связь между Октябрем и нэпом не была чисто "словесной", мнимой. Нынче, три четверти века спустя, вряд ли имеет смысл тратить порох на выявление и критику тех или иных изъянов в аргументации автора статьи. Например, указывать на то, что он чрезмерно напирает на "вынужденность" октябрьского переворота. Главная беда в том, что и центральный тезис статьи - о социалистической революции, открывшей для России возможность "двинуться догонять другие народы", - при ближайшем рассмотрении не выдерживает никакой критики. Ибо в реальности дело обстояло противоположным образом. В согласии с предначертаниями "научного коммунизма", большевистская революция первоочередными из своих стратегических задач считала замену "буржуазной" демократии диктатурой пролетариата, частной собственности - общественной, рыночных отношений - бестоварным коммунистическим производством и распределением. Именно так понималась ее суть как революции социалистической. Но, устранив рынок и демократию, она тем самым уничтожила оба главных, органических, самосильно работающих средства развития, коими - по крайней мере с начала эпохи капитализма - движется общественный прогресс. Совершив, таким образом, насилие не только над людьми, но и над самой историей, она оборвала нормальный эволюционный процесс, не открыла, а, напротив, закрыла для страны те новые возможности "догоняющего развития", которые та обрела было благодаря свержению самодержавия. Конечно, и в этих условиях "догонять" никому не возбраняется, вот только догнать оказывается невозможно - разве что непомерно дорогой ценой и на весьма короткий срок. Отключение главных моторов прогресса - первородный грех Октября. Отсюда - необходимость возмещать невозможность естественного саморазвития общества "строительством" нового порядка вещей, целенаправленным и волевым, то есть искусственным, насаждением его сверху. Отсюда - военный коммунизм со всеми его качествами и, в конечном счете, чуть ли не все бедствия нашей дальнейшей истории. Ведь строительство, по определению, всегда нацелено на некий итог, с достижением которого оно прекращается. "Дальше - тишина". Неизбежная перспектива "строительства" - остановка или, по крайней мере, убывание деятельности, ограничение ее самовоспроизводством, поддержанием построенного. Короче говоря, застой. В свою очередь, развитие - это открытый процесс. Оно не ограничено никакими предустановленными пределами, оно, в принципе, бесконечно. В этом смысле знаменитая формула первого ревизиониста Эдуарда Бернштейна: "Конечная цель-ничто, движение - все" - неизмеримо диалектичнее и научнее, чем весь "научный коммунизм" его учителей. Что касается нэпа, то его сила как раз в том, что "научный коммунизм" и логика социалистической революции не имели над ним полной власти, что - в экономическом плане - он не только не вытекал из Октября, но, наоборот, был его противоположностью и фактически полным отрицанием. Степенью отрыва нэпа от идей и практики Октября (=военного коммунизма) измерялись все его успехи, степенью сохраненной преемственности - все его пороки и слабости, обусловившие его близкий печальный конец. Именно нэп возвращал России те возможности "догоняющего развития", которые появились после Февральской революции, но вскоре были отняты, затоптаны Октябрем. К сожалению, возвращен был лишь один из двух вышеназванных фундаментальных стимуляторов и двигателей развития - рыночная конкуренция, второй - политический плюрализм, демократия - так и остался невключенным. А на одном двигателе нельзя было улететь слишком далеко. Кентавр Как помнит читатель, в статье "О кооперации" из "двух главных задач, составляющих эпоху", Ленин первой назвал "задачу переделки нашего аппарата, который ровно никуда не годится". Главные пороки партийно-советского аппарата управления он видит, во-первых, в его некомпетентности, безрукости, неделовитости, неумении хозяйничать, во-вторых, в бюрократизме и формализме, отрыве от масс, "комчванстве". Раздражение всем этим, порой переходящее в неудержимую ярость, - постоянный и нарастающий мотив выступлений и писем Ленина в последние годы и месяцы его жизни. Вот лишь некоторые тому примеры - из многих и многих. "...Зло бюрократизма, естественно, концентрируется в центре". Здесь особенно много "примазавшихся к коммунистам старых чиновников... и прочей сволочи, которая иногда совершает отвратительные бесчинства и безобразия, надругательства над крестьянством. Тут нужна чистка террористическая: суд на месте и расстрел безоговорочно" ("О продовольственном налоге"). "Мы не умеем гласно судить за поганую клевету: за это нас всех, и Наркомюст сугубо, надо вешать на вонючих веревках. И я еще не потерял надежды, что нас когда-нибудь за это поделом повесят" (П.А.Богданову, 23 декабря 1921 г.). "Вся работа всех хозорганов страдает у нас больше всего бюрократизмом. Коммунисты стали бюрократами. Если что нас погубит, то это" (Г.Я.Сокольникову, 22 февраля 1922 г.). "Дело теперь не в учреждениях, а в людях и в проверка практического опыта. По одному подыскивать умеющих торговать и шаг за шагом их опытом, их трудом чистить комговно, разгоняя добродетельных коммунистов из правлений, закрывая сонные (и строго коммунистические) предприятия..." (там же) Те же чувства вызывают в Ленине рано проявившиеся признаки превращения "аппарата" в замкнутую, привилегированную и коррумпированную касту. Одна из попыток остановить этот процесс - его письмо в Политбюро ЦК РКП(б) от 18 марта 1922 г. в связи с фактами, говорящими о стремлении МК партии и Моссовета прикрыть злоупотребления своих сотрудников, ведавших распределением жилья. Этот небольшой документ заслуживает того, чтобы привести его полностью. "Московский комитет (и т. Зеленский в том числе) уже не первый раз фактически послабляет преступникам-коммунистам, коих надо вешать. Делается это по "ошибке". Но опасность этой "ошибки" гигантская. Предлагаю: 1. Предложение т. Дивильковского (о предании виновных суду. - Ю.Б.) принять. 2. Объявить строгий выговор Московскому комитету за послабления коммунистам (вид послабления - особая комиссия) (с целью замотать дело. -Ю.Б.). 3. Подтвердить всем губкомам, что за малейшую попытку "влиять" на суды в смысле "смягчения" ответственности коммунистов ЦК будет исключать из партии. 4. Циркулярно оповестить НКЮст (копии губкомпартам), что коммунистов суды обязаны карать строже, чем некоммунистов. За неисполнение этого нарсуды и члены коллегии НКЮ подлежат изгнанию со службы. 5. Поручить Президиуму ВЦИКа огреть президиум Моссовета выговором в печати. P.S. Верх позора и безобразия: партия у власти защищает "своих" мерзавцев!!!" (Нашим бы "мерзавцам" хоть однажды услышать с вершины власти подобный окрик!) Наконец, должен быть упомянут тот мотив, который в связи с неотступно рецидивирующей и обостряющейся болезнью вышел в ленинском "завещании" на первое место (почти вся его "закрытая" часть, включая известное "Письмо к съезду", плюс две из пяти последних статей - "Как нам реорганизовать Рабкрин" и "Лучше меньше, да лучше"). Это - угроза раскола партии, обусловленного замкнутостью и бесконтрольностью партийной олигархии, способного расшатать и похоронить большевистскую власть. После XX съезда КПСС, когда эта часть "завещания" впервые в полном объеме стала доступной читателю, она множество раз цитировалась и комментировалась в основном одобрительно; не стоит повторяться. Вместе с тем нельзя не присоединиться к мнению, также не раз прозвучавшему в литературе вопроса, о паллиативности предлагаемых Лениным мер, об ограниченности его антибюрократической и aнтиолигархической программы. "Я советовал бы очень предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе", - таким веским тезисом начинает он письмо к первому после eго смерти съезду партии (так что это уже завещание в прямом смысле слова). Какие же перемены имеются в виду? Увеличение числа членов ЦК с 19 до 50-100, преимущественно за счет рядовых рабочих и крестьян, не зараженных бюрократическими "традициями", "способных действительно работать над обновлением и улучшением аппарата", а также "придать устойчивость самому ЦК, чтобы конфликты в нем не могли получить непомерное значение для всех судеб партии". Значительное увеличение числа членов ЦКК (Центральный контрольной комисии РКП), выбираемых опять же из рабочих и крестьян, с наделением их "всеми правами членов ЦК", в том числе "присутствовать на каждом заседании Политбюро", знакомиться со всеми его документами и следить за тем, чтобы никто, включая генесека, не мог помешать им "добиться строжайшей правильности дел". Замена Сталина на посту генсека другим человеком, более терпимым, лояльным, вежливым, внимательным к товарищам. "Увеличение компетенции Госплана", придание ему авторитета научного учреждения и большей независимости от высших партийно-советских инстанций, назначен председателем Госплана не одного "из наших политических вождей", а специалиста "с большим опытом практической работы в области либо техники, либо агрономии" и со "способностью привлекать к себе людей". Наконец, последовательное проведение принципов самостоятельности и равноправия при объединении - в сущности, на конфедеративных началах - советских республик в СССР (вместо их "автономизации"), с реальными возможностями их выхода из Союза и с национальной политикой, предусматривающей равные условия для развития языков, особую уступчивость по отношению к малых народам и особую нетерпимость к любым проявлениям великорусского шовинизма. Опуская детализацию, мотивировки и разного рода сопутствующие соображения я перечислил все основные предложения Ленина, составляющие "внеэкономическую" часть его "завещания". Они, несомненно, разумны, а последний их пункт, касающийся национальной политики, актуален нынче как никогда. В случае осуществления они могли бы принести некоторую пользу. Но где же тут "перемены в политическом строе"? Ни порознь, ни в совокупности, ни с добавлением вышеприведенных антибюрократических филиппик эти предложения отнюдь не предусматривают тенденции к отказу от однопартийной и моноидеологической (то есть тоталитарной) политической системы, никакого движения в направлении идейного и политического плюрализма, демократизации общественной жизни. Самое большее, это план некоторой, весьма ограниченной демократизации внутриаппаратных отношений, но это никак не демократическая программа. Если в экономической сфере ленинская идея нэпа как "другого социализма" поражает своей смелостью и радикализмом, то в политической - половинчатостью и робостью. Да это и не более как добрые пожелания, без каких-либо реальных гарантий их исполнения. Случайно ли подобное несоответствие? Может быть, лидер большевиков просто не успел идейно продвинуться в государственно-политической области настолько же, как в экономической, либо не сказал всего, что уже готов был сказать? Нет, его последние работы убеждают в обратном - даже самим построением его умозаключений, самим характером его социально-теоретической силлогистики. Перечитайте под этим углом зрения хотя бы вышеприведенные выдержки из статьи "О кооперации" - в них неоднократно повторяется вот такая логическая конструкция: "раз государственная власть в руках рабочего класса, раз этой государственной власти принадлежат все средства производства, у нас, действительно, задачей осталось только кооперирование населения". Первая часть фразы (или абзаца, периода) здесь не "дипломатическая" оговорка, не дань условиям политической игры, а condicio sine qua non второй. Обе части для автора равнозначны и образуют нерасторжимое единство. Симбиоз капитализма (демократии) и социализма в экономике он готов допустить лишь постольку, поскольку таковой категорически исключается в политическом устройстве. Политическая система заимствована здесь у военного коммунизма, но она - не "пережиток", не что-то постороннее, внешнее по отношению к нэповскому социализму. Вместе с плюрализмом в экономике и на равных правах с ним, она составляет самую суть данной общественной модели, ее специфику и оригинальность. Это "рыночный", но ни в коей мере не "демократический" социализм; если же воспользоваться опытом позднейшей истории, то это определенный аналог китайской, дэнсяопиновской модели, впитавшей в себя лишь экономические уроки нэпа, а, например, не чехословацкой, дубчеко-гавеловской. То есть социализм смешанного, доконвергентно-конвергентного типа, строй-кентавр, соединивший в себе системообразующие черты двух принципиально различных типов общественного устройства. Было ли такое "единство противоположностей" органичным, и, соответственно, могло ли оно оказаться устойчивым, жизнеспособным? Полагаю, что нет. Но об этом разговор еще впереди, а пока зафиксируем самое основное: в лице нэпа миру был явлен именно "другой", нетоталитарный социализм - хотя и с очень весомой тоталитарной составляющей. Несомненно, что таким образом был сделан огромный шаг вперед в масштабах всей мировой истории, создан прецедент, указывающий на приближение ее новой, конвергентной эры. Три Ленина Однако вернемся к Ленину. В итоге, что же он такое? Вопрос не праздный. Как и в советские времена, Ленин нынче вновь фигура мифологическая. Только прежде он был кумиром, культ которого составлял краеугольный камень официальной идеологии, служил оправданием "руководящей роли партии" (читай: всевластия и привилегий номенклатуры). А теперь, когда та же номенклатура, "перестроившись", совершила самозахват ("приватизацию") национального достояния и коммунистическая идеология стала для нее в этом деле помехой, официальное поклонение Ленину закономерно сменилось его поношением. Кумир оказался повержен, но отнюдь не демистифицирован. Хотя у разных политических групп различные легенды о Ленине - у "коммунистов" одна, у "либерал-реформаторов" другая - в состязании этих легенд нет и намека на стремление выяснить истину. Впрочем, "легенда" это, пожалуй, сильно сказано. Легенда предполагает все-таки какое-то связное изложение и какой-то минимум аргументации. Нынешний же "Ленин", как правило, вообще не имеет никакого отношения к историческому, это не более чем слово, знак, символ, не несущий на себе почти никакой реальной информации. Итак, что такое Ленин? "Основатель советского государства", - дружно отвечают все энциклопедии (с той лишь разницей, что в одних "советское" пишется с большой буквы, а в других с маленькой). Истина совершенно неоспоримая, но не более содержательная, чем "Волга впадает в Каспийское море". Основателей всяческих государств в мировой истории было много, Ленин же - фигура совершенно исключительная. Ибо он основал не просто государство и даже не просто новый общественный строй, но, что уже вовсе поразительно, целых два - один вслед за другим - общественных строя, в некоторых отношениях полярно противоположных друг другу! По отношению к обоим роль Ленина была так велика, как только может быть велика роль личности в истории: инициатор и организатор, практический деятель и идеолог, высший государственный руководитель и главный теоретик в одном лице. Тем самым масштабы фигуры Ленина как бы удваиваются, а смысл и значение его участия в судьбах страны и мира, напротив, раздваивается. При единстве биографии и личности он как политический деятель обнаруживает ярко выраженную двойственность. Дело не сводится к тому, что в разные периоды своей жизни он не оставался равным самому себе, а менялся - подчас весьма круто. Так, под влиянием 1905 года он новым взглядом посмотрел на русскую деревню, преодолев первоначальное, во многом схематическое, ученическо-марксистское понимание таких важнейших тем, как революционные потенции крестьянства, народничество, развитие капитализма в России27. В апреле 1917 г. он ошеломил учеников и сподвижников лозунгом незамедлительного перерастания русской буржуазно-демократической революции в социалистическую - то, что еще недавно было для него и его партии безумной авантюрой. Такие повороты и превращения поражали, но все же не представляли собой чего-то совершенно исключительного. Мировоззренческий переворот, пережитый Лениным в связи с нэпом, совсем иного качества и масштаба. Если оставить в стороне "внеэкономическую", то есть в узком смысле политическую "половину" его деятельности и взглядов, а сосредоточиться лишь на том, что, собственно, и составляло содержание указанного переворота, то Ленин Октября, Ленин перехода к нэпу и Ленин начала 1923 г. - это во многом разные исторические лица, они не только контрастируют, но по ряду важнейших линий резко спорят между собою. Ленин Октября (относя сюда и всю его дореволюционную деятельность и всю последующую до 1921 г.) - самый ярый революционер, теоретик и практик грандиозной общественной ломки. Ленин периода нэпа (статьей 1923 г. -тем более) требует: "не ломать" капитализм, а "оживлять" его, он даже не просто мирный реформатор, а, по собственному определению, "постепеновец", "реформист". В качестве вождя Октября Ленин - марксист, хотя настолько не ортодоксальный, что его критики из числа социал-демократов без колебаний утверждали обратное (Н.Н.Суханов: все, что "именовалось доселе научным социализмом, Ленин игнорировал"). Идеи коммунизма и пролетарской революции он перенес на почву крестьянской страны, что и определило главные особенности ленинизма как некоей евразийской версии марксизма, сильно сдвинутой в сторону экстремистской ультрареволюционности. В качестве автора нэпа Ленин все меньше марксист, а в "завещании", он, как мы видели, уже вроде бы и не марксист вовсе, тем более не "марксист-ленинец", хотя, без сомнения, социалист (в новом, конвергентном смысле). Я, конечно, отнюдь не утверждаю, что в 1923 году, на одре болезни, он пришел к осознанному противопоставлению своих новых взглядов классическому марксизму, - для такого утверждения нет документальных оснований. Однако при указанных ограничениях нельзя не видеть, что целый ряд марксистских истин, в том числе и не противоречащих прямо концепции "другого социализма", перестали теперь для Ленина быть актуальными, "рабочими", оказались вытеснены куда-то на периферию его сознания. Ленин Октября в мыслях и действиях всецело стоит на почве классового подхода и сам постоянно заявляет об этом. Отсюда - ряд его преимуществ перед многими другими политическими деятелями (в том числе нынешними российскими всех направлений): масштабность политического мышления, способность охватить одним взглядом всю панораму общественной жизни, под "фразами" политиков улавливать интересы больших социальных групп. Однако тут есть и оборотная сторона: схематизм, доктринерство, недостаток внимания и к многообразию житейских обстоятельств, к живой сложности человеческих судеб, мыслей, характеров, мотиваций. То и дело мелькающие в его выступлениях "пролетариат", "мелкая буржуазия", "беднейшее крестьянство" и т.п. сплошь да рядом выглядят какими-то бесплотными абстракциями, лишенными цвета, запаха и вкуса. Ленин периода нэпа заметно более конкретен, в том числе и в социальных портретах различных слоев населения. В то же время классовые мотивы звучат у него все глуше, а в "завещании" исчезают почти полностью. Их отсутствие настолько бросается в глаза, что Бухарин, комментируя резюмирующую часть статьи "О кооперации", задается вопросом: "куда же девался во всей этой установке тов. Ленина рабочий класс?" Октябрьский Ленин - идеолог гражданской войны, которую он аттестует как "единственно законную, единственно справедливую, единственно священную... войну угнетенных против угнетателей". "Мы всегда знали, говорили, повторяли", пишет он, что социализм "вырастает в ходе самой напряженной, самой острой, до бешенства, до отчаяния острой классовой борьбы и гражданской войны..." В народнохозяйственной сфере этот тезис реализуется через экспроприации, реквизиции, раскулачивание, продразверстку. С переходом к нэпу утверждений подобного рода мы у Ленина больше не встретим, идея "выращивания" социализма через войну, через крайнее обострение классовой борьбы ему теперь решительно чужда (зато впоследствии ее реанимирует Сталин); в ленинском же "завещании", как мы видели, отчетливо звучат мотивы гражданского мира. "Некоторое подобие "социального мира" он констатирует (правда, без воодушевления) и в "самых старых государствах Запада" ("Лучше меньше, да лучше"). Ленин Октября - диктатор. Убеждение, что революция требует "железной руки", что "диктатура пролетариата есть железная власть, революционно-смелая и быстрая, беспощадная в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов" ("Очередные задачи советской власти"), он не только высказывает в самой категорической форме, но и со всей твердостью проводит в жизнь. Правда, диктаторство сочетается в нем с особого рода демократизмом, но этот классовый, революционный демократизм, распространясь только на "своих", то есть на низовые слои общества, резко противостоит демократии для всех, безоговорочно ее отвергает, да и по отношению к тем же "низам" в соответствующих случаях отнюдь не затрудняется прибегнуть к насилию (всеобщая трудовая повинность, та же продразверстка). Ленин периода нэпа, оставаясь диктатором в политической сфере, в экономике - последовательный плюралист, настаивающий на равноправии интересов различных групп населения. Для Ленина Октября социализм - цель (на практике нередко сужающаяся до задачи взятия и удержания большевиками государственной власти), все остальное - средства, вполне оправдываемые целью. В первый период нэпа цель эта в существе своем остается для Ленина прежней, но явно лишается статуса конкретно решаемой сегодняшней задачи, отодвигается в неблизкое будущее, тогда как на первое место выходят проблемы, лишь очень опосредованно, "в конечном итоге" связанные с означенной целью. Наконец, в "завещании" еще один "доворот руля". В "Страничках из дневника" - прямое предостережение: "Начать следует с того, чтобы установить общение между городом и деревней, отнюдь не задаваясь предвзятой целью внедрить в деревню коммунизм... Такая цель преждевременна. Постановка такой цели принесет вред делу вместо пользы". Для позднего Ленина, повторю вышесказанное, социализм - это процесс. Цели и средства здесь, с одной стороны, сближены, с другой - на каждом этапе движения как бы меняются местами, в силу чего процесс оказывается открытым, не ограниченным никакой "предвзятой целью". И последнее (в связи со всем предыдущим): ленинский Октябрь и ленинский нэп имеют под собой во многом разную философскую основу - в смысле отношения к действительности и понимания роли человеческой активности в истории. Ленин Октября - ярко выраженный волюнтарист. Он живет и действует в соответствии с известным изречением Маркса (из "Тезисов о Фейербахе"): "Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его". И он считает себя вправе изменять этот мир, руководствуясь лишь собственными представлениями о лучшем и должном. Ни он, ни его соратники не останавливаются перед тем, чтобы силовым порядком навязать стране свою власть, свою волю, свой коммунизм. В свою очередь, Ленин периода нэпа в гораздо большей степени, чем прежде, склонен считаться со сложившимся порядком вещей, с интересами обыкновенного человека, как бы далеки они ни были от коммунизма. А его последняя статья "Лучше меньше, да лучше" - сплошное предостережение против самонадеянного своеволия в социальных преобразованиях, против обыкновения чрезмерно спешить, волюнтаристски нахлестывать историю. "В вопросах культуры торопливость и размашистость вреднее всего"; "в вопросе о госаппарате мы теперь из предыдущего опыта должны сделать тот вывод, что лучше бы помедленнее"; "в этих делах достигнутым надо считать только то, что вошло в культуру, в быт, в привычки"; "надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и т.д. Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятость. Вреднее всего здесь было бы спешить. Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем..." Трезвость, реализм, уважение к действительности, свобода от какого бы то ни было доктринерства - вот черты того нового взгляда на вещи, ярким проявлением которого стала вышеприведенная формула "не ломать, а оживлять". С таким взглядом на жизнь уже явно не вязался принцип "цель оправдывает средства" и основанная на нем этика "революционной целесообразности", открыто прокламировавшаяся "классическим" большевизмом. И хотя никакой иной этики Ленин сформулировать не успел или не смог, нельзя не увидеть, как возросло в конце жизни его внимание к нравственным критериям и ценностям. Это сказалось и на характеристиках, которые в "Письме к съезду" он дает главным деятелям партии и, еще весомее и рельефнее, в том месте только что цитированной статьи, где говорит о требованиях, которым должны удовлетворять кадры Рабкрина, - люди, "за которых можно ручаться, что они... ни слова не скажут против совести". (Ну-ка приложите этот критерий к нашим политикам и чиновникам - много ли найдется таких?) Итак, "три Ленина", из которых каждый следующий в той или иной мере вытеснял и замещал предыдущего. Идея эта многим, конечно, покажется странной, уж очень она противоречит тем представлениям, которые бытуют на сей счет в нашем сознании, кем бы ему ни представлялся Ленин: никогда не ошибавшимся гением, исчадием ада или эклектиком, в котором понамешано было много всякого - хорошего и дурного - и из которого можно извлечь взаимоисключающие цитаты на все случаи жизни. В то же время нельзя сказать, чтобы эта идея высказывалась здесь совсем впервые. Согласно уже цитировавшимся воспоминаниям Н.В.Валентинова, в кружке близких ему представителей той части старой интеллигенции, которые под влиянием нэпа и сменовеховских умонастроений с энтузиазмом включались в советское строительство, "констатировали, что в течение пяти лет произошло огромное изменение взглядов Ленина". В свою очередь Бухарин фиксирует другой такой поворот, выразившийся в самых последних ленинских диктовках. В статье "О новой экономической политике и наших задачах" он писал: "Нам кажется, что когда мы переходили к новой экономической политике, у тов. Ленина был при разрешении этой проблемы один стратегический план, а когда он писал свою статью о кооперации, то есть оставлял нам последнее завещание в смысле основ экономической политики, у него был другой стратегический план. Эти оба плана не есть абсолютная противоположность, они, конечно, связаны друг с другом", но все же в 1923 г. им был выдвинут "совершенно новый план" 28. Объединив констатации Бухарина и Валентинова, мы в совокупности получим как бы завязь вышеизложенной концепции "трех Лениных". Правда, и в то время и много позже завязи этой не дано было превратиться в плод: особый, непохожий на себя Ленин 1923 года растворен был сперва в Ленине всего периода нэпа, а затем они оба - в цельном и "чистом, как кристалл" образе вождя революции. Еще раз подчеркну: неправильно было бы утверждать, что взгляды позднего Ленина приведены в систему, строго аргументированы и стройно изложены. Ничего этого нет. Да и само соотношение между поздним Лениным и более ранним не столь просто, как можно вывести из вышеприведенных сопоставлений. Во-первых, сам "старый" Ленин - достаточно сложное явление, не поддающееся однозначной оценке, - как по своим внутренним свойствам политического деятеля, так и по своей исторической роли. В качестве вождя Октября он дал выход издавна накапливавшемуся в народе протесту против бедности, угнетения и унижения, порыву социальных низов к лучшей жизни, справедливости, свободному труду, земле и миру. И в том же качестве, сам того не желая, он, как никто до Сталина, послужил тому, чтобы старая система эксплуатации, неравенства и несправедливости не исчезла, а, перевернувшись, возродилась в новой, во многих отношениях еще худшей. Во-вторых, противопоставляя Ленина 1921 и 1923 годов октябрьскому, следует учитывать, что оба эти этапа рассматриваемого мировоззренческого переворота совершились отнюдь не одномоментно. Многое от позднего Ленина в той или иной мере присутствовало уже в раннем, мало-помалу накапливалось в нем. Особенно интенсивный внутренней работы требовала от него та абсолютно новая и сверхсложная ситуация, в которую поставила лидера большевиков их октябрьская победа. И тут сами собой, из необходимости как-то налаживать свалившееся им в руки хозяйство, возникали предпосылки политики, кое в чем сопоставимой с нэпом. А значит, и соответствующее направление мыслей. Я уже напоминал, что при переходе к нэпу Ленин по разным поводам (и не без некоторых оснований) неоднократно ссылался на свои выступления первой половины 1918 г. (госкапитализм, идея "отступления"). Подобных предвосхищающих совпадений с самим собою позднейшим мы у "раннего" Ленина можем набрать очень много. С другой стороны (это уже, в-третьих), не только в 1921-1922, но и в 1923 году, не только в политике, но и в вопросах экономической теории, из-за плеча нового Ленина порой (правда, все реже) выглядывает "старый". В этой связи заслуживает упоминания употребленный им в статье "О кооперации" термин "предприятия поледовательно-социалистического типа", который впоследствии войдет в "политэкономию социализма" в качестве одного из ее ключевых слов. Достаточно очевидно, что понятие это в своей основе имеет прежнюю, ортодоксально-марксистскую, а не конвергентную трактовку социализма, по отношению к которой критерий его "последовательности" едва ли не лишен смысла. Впрочем, если форма выражения ленинской мысли связывает ее с марксистской традицией, то вывод, к которому приходит автор, отнюдь не традиционен: "При нашем существующем строе предприятия кооперативные... не отличаются от предприятий социалистических..." Сказать такое о предприятиях, коллективным образом удовлетворяющих частнохозяйственные интересы, мог лишь тот, в чьем сознании происходила "коренная перемена всей точки зрения на социализм". Подобные противоречия между формой и содержанием, знаки движения и незавершенности мысли - не редкость у позднего Ленина. Как сказал один умный человек (писатель Ефим Дорош), новое соединено со старым не прямой стежкой, а зубчатым швом. К процессу умственного и нравственного развития человека это относится едва ли не больше, чем ко всему прочему. Тема "трех Лениных" противится слишком элементарным и однозначным трактовкам. Тем не менее, ее реальность вряд ли может быть подвергнута сомнению. Не принять во внимание разительное отличие позднего Ленина от более и еще более раннего или не придать этому отличию должного значения - значит, не заметить самого ценного и перспективного, что есть в этой исторической фигуре. Судьба завещания Однако вернемся к ленинскому "завещанию" и к его смысловому центру - идее "другого социализма". Какова была их судьба? Если исходить из положения Ленина в партии и государстве, то тут вроде бы нечего и спрашивать: она попросту не могла быть никакой иной, кроме как максимально благополучной. И в октябре 17-го, и во время гражданской войны у Ленина было множество приверженцев (как и противников, конечно). Однако никогда звезда его не стояла так высоко, как в последние три года его жизни - в период нэпа и в самой непосредственной связи с ним. Обстановка для восприятия "заветов Ильича" и готовности их исполнить со всей полнотой и точностью была, таким образом, наиблагоприятнейшая. Тем поразительнее, что "партия Ленина", которой в первую очередь было адресовано "Завещание", даже не подумала исполнять последнюю волю своего вождя. Притом если идею "другого социализма" она просто пропустила мимо ушей, то его предложения, касающиеся "перемен в нашем политическом строе", были вполне сознательно отвергнуты партийным аппаратом, встречены им, что называется, в штыки. Аппарат против Ленина. Озабоченный тем, что "соблазн вступления в правительственную партию в настоящее время гигантский", чем вызывается быстрое ухудшение ее качественного состава, Ленин еще в марте 1922 г. трижды обращался в Оргбюро ЦК с требованием ужесточить условия приема, а общую численность РКП(б) уменьшить до 300-400 тысяч человек. Партийный аппарат сначала саботирует выполнение этого указания, а затем выполняет его "с точностью до наоборот". 2 декабря 1922 г. в одном из докладов Сталин заявляет: "Я думаю, что увлекаться формализмом не следует; партия может и должна смягчить условия приема... открыть организованную кампанию для того, чтобы облегчить доступ в партию новых членов из рабочих от станка" 29. Еще любимый вождь не успел умереть, как XIII партконференция указывает, что "основной задачей в данной области является вербовка (!) новых членов", после чего за два года численность партии возросла втрое 30. В результате к XIV съезду, этому центральному событию внутрипартийной борьбы 20-х годов, перед нами партия, уже на две трети изменившая свой состав. Та же XIII конференция по существу отклоняет предложения Ленина относительно повышения самостоятельности хозяйственных органов и специалистов за счет ослабления диктата "вождей" (в записке "О придании законодательных функций Госплану"): хотя пункт о Госплане включен в резолюцию конференции, в ней нет даже намека на учет ленинских рекомендаций. Точно такая же участь постигнет соображения Ленина насчет принципов образования СССР; они будут реализованы лишь чисто формально: на словах - союз республик, на деле - унитарное государство, с весьма ограниченной "автономизацией" и невозможностью из него выйти иначе как разрушительным способом тотального хаотического распада. В высшей степени красноречива история статьи "Как нам реорганизовать Рабкрин". Датированная 23 января 1923 г., статья была в тот же день передана для публикации в "Правду". Но дальше с ней происходят удивительные вещи. По словам Троцкого, подтверждаемым и другими источниками 31, редактор газеты Бухарин "не решился печатать статью Ленина, который со своей стороны настаивал на ее немедленном помещении". Крупской приходится обратиться за помощью к Троцкому. На созванном по его предложению заседании Политбюро "все присутствовавшие: Сталин, Молотов, Куйбышев, Рыков, Каменев, Бухарин - были не только против плана Ленина, но и против помещения статьи. Ввиду настойчивых требований Ленина о том, чтобы статья была ему показана в напечатанном виде, т. Куйбышев, будущий нарком Рабкрина, предложил на указанном заседании Политбюро отпечатать в одном экземпляре специальный номер "Правды" со статьей Ленина, чтобы успокоить его...": дескать "пусть парализованный старик воображает, что его произведение читают сотни тысяч людей" 32. Когда это издевательское предложение не проходит и статью все же решают печатать обычным порядком, она, во-первых, подвергается цензуре (вычеркнуто важное уточнение, запрещающее кому-либо, включая генсека, ущемлять права ЦКК), а во-вторых, вслед за публикацией в губкомы партии летит специальное циркулярное письмо Политбюро и Оргбюро от 21 января 1923 года, разъясняющее, что статья Ленина - не более как дневниковые записи тяжело больного, плохо информированного человека, печатающиеся по его настоянию лишь для того, чтобы его не волновать 33. Этот циркуляр, подписанный А.Андреевым, Н.Бухариным, Ф.Дзержинским, М.Калининым, В.Куйбышевым, В. Молотовым, А.Рыковым, И.Сталиным, М.Томским и, что всего удивительнее, самим Л.Троцким, то есть почти всеми членами тогдашнего высшего партийного руководства, - документальное свидетельство прямой конфронтации, в которую оно вступило со своим лидером. Он еще жив, тот же XII съезд желает ему скорейшего выздоровления, однако в партийных верхах его уже списали. Передавалась глумливая фраза "Ленину капут", якобы сказанная Сталиным в связи с мартовским параличом, и несколько более ранняя, ленинская: "Я еще не умер, а они, со Сталиным во главе, меня уже похоронили". Теперь "ученики и соратники" озабочены главным образом тем, как наиболее благовидным образом "предложения Ленина обезвредить, сделать так, чтобы под покровом нескольких внешних изменений (увеличение членов ЦК и ЦКК)... всем по-прежнему продолжала командовать маленькая группка во главе с генеральным секретарем" 34. Финал этой истории наступил очень скоро. Когда на XIV съезде, пытаясь вернуть партию к сути ленинского плана, Крупская выступила в пользу объективности ЦКК и ее независимости от Политбюро и ЦК, то услышала в ответ: "О какой независимости здесь говорят?" (Н.Янсон); "Надежда Константиновна... говорила о демократии, об объективности, о беспристрастности, о товарищеской полемике, о спокойствии и т.д. Ну, знаете, немножко истрепаны эти слова о демократии..." (С.Гусев). Наконец, вопрос о Сталине, столь важный для Ленина, хотя, конечно, он не догадывался, что "грубость" и "капризность" - далеко не худшие из пороков будущего тирана. Выполняя волю покойного, Крупская в преддверии XIII съезда (май 1924 г.) приносит "Письмо к съезду" в ЦК - и тут начинается цепь почти невероятных событий. Давно ли вся партийная верхушка над гробом "вождя мирового пролетариата" в слезах клялась в вечной верности его заветам? Однако вместо того, чтобы просто передать "Письмо" по принадлежности, включив его обсуждение и принятие соответствующего решения в формируемый порядок дня съезда, Политбюро, которому этот документ отнюдь не адресован, по сути дела, его перехватывает - самочинно берет на себя решение его судьбы. Обнаруживая высокое мастерство дворцовой интриги, правящая олигархия срочно собирает специальный пленум ЦК, который принимает постановление не выносить "Письмо" на обсуждение съезда, а ограничиться ознакомлением с ним по делегациям. То есть и в данном случае руководство партии вступает в прямую конфронтацию с Лениным, затыкает ему рот и посмертно. Что же съезд? Ведь как бы то ни было это высшая партийная инстанция, правомочная отменить любое решение Политбюро и ЦК. Каждый делегат мог выступить и потребовать обсуждения столь судьбоносного для партии документа. Ничего подобного не происходит. Вслед за Политбюро съезд, не пикнув, кладет предостережение и рекомендацию Ленина под сукно. Аналогичным образом поступает и XIV съезд. Притом, если на XIII-м "Письмо к съезду" просто замалчивалось, то на XIV-м оно уже почти в открытую обстреливается в ряде выступлений. Сталин: "Да, товарищи, человек я прямой и грубый, это верно, я этого не отрицаю (смех)". Гусев: "Теперь насчет "необъятной" власти Секретариата и генерального секретаря, о чем говорили здесь. Вопрос поставлен так же абстрактно, как он ставился годика два тому назад, когда впервые мы услышали эти слова о "необъятной" власти... Покажите хоть один факт злоупотребления этой властью". Куйбышев: "Тов. Сталину бросили обвинение в том, что он не может... объединить вокруг себя силы старой большевистской гвардии. Мне кажется, это есть совершенное извращение действительного положения вещей" 35. Между тем действительное положение вещей заключается в том, что худшие опасения Ленина начинают сбываться тотчас и в самой полной мере. Уже в 1923-1924 годах, до XIII съезда и на самом съезде, верхушка ЦК устраивает обстоятельную.экзекуцию Троцкому, самонадеянно бросившему ей вызов; его критика внутрипартийного режима квалифицирована как "меньшевистский уклон". Год спустя, на XIV съезде, раскол партии становится совершившимся фактом; сталинское большинство ведет войну на уничтожение против ленинградской делегации, возглавляемой Зиновьевым, а также других своих активных оппонентов из состава ЦК. После того как Сталин при помощи Бухарина разделывается с Зиновьевым и Каменевым (заодно столкнув их лбами с Троцким), он уже полный хозяин положения и ему остается лишь поочередно добивать своих недавно могущественных соперников. И опять-таки: единственным человеком, для которого последняя воля Ленина не пустой звук, оказывается только его вдова. На XIII съезде она выступает за прекращение "дискуссии" и против инквизиторских требований, чтобы "оппозиция" немедленно покаялась с трибуны. На XIV-м берет слово трижды. Напомнив, что Ленин "с чрезвычайным волнением смотрел на судьбы нашей партии", нарушая заговор молчания вокруг "специальных заметок, которые известны делегатам прежнего партийного съезда", она пытается остановить вакханалию - избиение новой "оппозиции". Ее поминутно перебивают издевательскими репликами, ей устраивают настоящую обструкцию. К следующему, XV съезду ВКП(б), где положение Сталина уже таково, что он сам инициирует ограниченную огласку ленинского "Письма", в числе полностью капитулировавших перед ним мы видим и Крупскую. Таким образом, партийный аппарат (а именно он во всех отношениях главенствовал на съездах) уже тогда, в середине 20-х годов, "башмаков одних не износивши", изменил Ленину, игнорировал его "заветы". Произошло это, я думаю, по двум основным причинам. Во-первых, потому, что никакие, даже сугубо ограниченные, "перемены в нашем политическом строе", никакие подвижки, хотя бы только внутри самой партии, в сторону расширения возможностей контроля снизу были этим людям решительно ни к чему. Во-вторых, поставленные перед необходимостью выбирать между преданностью покойному Вождю и благосклонностью здравствующего Хозяина, вершителя номенклатурных судеб, они поступили так, как подсказал им личный и кастовый интерес. В том и в другом отношении они (в массе своей) с лихвой подтвердили и ошеломившее Ленина открытие, что "коммунисты стали бюрократами", и обоснованность его брани по адресу "коммунистической сволочи", и его худшие опасения насчет формирования в революционной России нового правящего слоя, связанного круговой порукой, преследующего собственные, своекорыстные цели. Но Ленина уже не было, и им некого было бояться. А о том, что через каких-нибудь десять-двенадцать лет Сталин почти поголовно истребит не только старую "ленинскую гвардию", но и два-три поколения самих верных сталинцев, что вместе с ними погибнут еще миллионы ни в чем не повинных людей, вовсе непричастных к сокрытию предсмертных ленинских предостережений, - ни о чем подобном даже самые проницательные из них не могли и помыслить. Правда, такой ценой "единство партии" будет полностью восстановлено, однако это будет совсем не та партия, какую когда-то создал Ленин, и даже не та, к которой он теперь тщетно взывал. Да и не партия вовсе. Идею "другого социализма" постигла во многом сходная участь, хотя и по иным причинам. Ее просто никто не понял. Трагедия непонятости Ленин - фигура трагическая. Эту мысль выказывали многие из тех, кто думал о нем самостоятельно и всерьез. Например, А.Д.Сахаров: "...я не могу не ощущать значительность и трагизм личности Ленина и его судьбы, в которой отразилась судьба страны, понимаю его огромное влияние на ход событий в мире" 36. С 60-х годов у нас начал выходить из употребления образ трибуна революции, страстно ораторствующего с зажатой в кулаке кепчонкой над лесом флагов и морем голов. Равно как и тот благостномудрый дедушка Ленин, которого художники типа Н.Жукова и Вл.Серова рисовали то за чайком с ходоками из деревни, то в окружении детей. Кстати, этот слащавый образ у многих уже давно вызывал чувство протеста. Теперь же все чаще место подобных плакатных или идиллических изображений занимал человек, печально, сурово, даже несколько неприязненно смотревший нам в глаза с трех-четырех своих поздних фотографий. В трагедии Ленина, особенно его конца, есть ряд слагаемых помимо длительных физических страданий. Он умирал, с мучительной ясностью увидев, сколь могущественна исподволь нараставшая бюрократическая стихия, превратившаяся в самодовлеющую и никому не подконтрольную силу. В докладе XI съезду, говоря о том, как ведет себя госаппарат по отношению к новой экономической политике, Ленин использует такой образ: "Вырывается машина из рук; как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют", и "очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля машины". Ту же горечь и тревогу вызывают у Ленина и отношения с непосредственным окружением. Он умирал, сознавая, что его рекомендации и предостережения отвергаются или игнорируются, что изолирован своими, казалось, ближайшими соратниками, которые почти в открытую сговариваются за его спиной, что превращен ими в "безвредную икону", а стоит ему умереть, как они схлестнутся между собой в борьбе за первенство и власть, чем подорвут, если не погубят, дело его жизни. Но главное - он умирал в самом начале своего пути, едва приступив к осуществлению своей новой экономической политики, и не мог быть уверенным, что без него она не будет извращена или свернута. Что касается идеи "другого социализма", к которой Ленин пришел в последние три-четыре месяца до окончательного погружения в немоту, то по отношению к ней он и вовсе почти ничего не успел. Он высказал несколько мыслей, обозначив лишь самые общие контуры концепции "нэпа-социализма", основанной на "коренной перемене" во взглядах на соотношение между капитализмом и социализмом. Уже и это было очень много - найти критерии, указать опорные точки принципиально нового подхода к проблеме социализма в России, такие, как приоритетное внимание крестьянскому хозяйству и кооперации частных собственников, уровень грамотности и "цивилизованности" населения. Как увидим, модель развития, построенная на таких опорных точках, в своем логическом продолжении и распространении на политическую систему могла дать стране совершенно иную судьбу. Но одновременно этого было и очень мало, так как сам-то Ленин этих логических линий не прочертил хотя бы пунктиром. Раньше любые, даже куда менее крутые и важные повороты своей мысли и политики он многократно разжевывал, обосновывал и разъяснял, приучая к ним аудиторию, поворачивая перед ней проблему то одной, то другой теоретической и практической стороной, и таким образом доносил свое убеждение до самых неподатливых голов, теперь же ни на что подобное у него не было ни сил, ни времени. Он сказал один раз и замолчал, лишенный возможности удостовериться, что хоть кем-либо услышан и понят. Тем более он не успел превратить свои мысли о "нэпе-социализме" в сколько-нибудь отчетливую программу действий. Когда Бухарин говорит о "втором стратегическом плане Ленина", он прав по сути, но неточен в форме выражения: до уровня "плана" "завещание" отнюдь не достроено. Нет здесь и мало-мальски разработанной прогностической модели "другого социализма" - разве что отдельные ее элементы. А поскольку к тому же принципиально новые идеи Ленину приходилось облекать в "старые слова", прорываясь сквозь их заведомую неадекватность (статья "О кооперации" - наиболее яркое проявление испытанных им тогда мук слова), то и понять его было намного труднее, чем обычно. Это - с одной стороны. А с другой - партия, к которой адресовался со своим "завещанием" Ленин, менее всего была способна понять и принять предложенное им принципиально новое решение проблемы социализма. Во-первых, ее идеология была для этого слишком догматичной, несвободной, закрытой. Она с великим трудом переварила, да и то не вполне, даже привычные, компромиссные варианты концепции нэпа ("отступление", госкапитализм как ступень к социализму). Сделать, вслед за Лениным, следующий, гораздо более крупный шаг, согласиться с тем, что нэп - уже и есть социализм, только "другой", конвергентный, еще невиданный в природе, отличный от всех прежних прогностических моделей социалистического строя, как домарксовских, так и марксистской, - было решительно выше ее сил. Во-вторых, при относительно высоком уровне начальной марксистской политграмоты, среди большевиков просто не было конгениальных Ленину самостоятельных теоретических умов. Партийные теоретики в лучшем случае могли квалифицированно "отстаивать" ленинские открытия, сопровождая их изложение дополнительными аргументами, но не внося ничего нового по существу. Даже для сильнейшего из них - Николая Бухарина, к тому же в наибольшей мере настроенного на нэповскую волну, концепция "нэпа=социализма" осталась книгой за семью печатями. О других нечего и говорить. Наконец, в-третьих, в этой концепции, как и в предложениях Ленина об интенсификации контроля снизу, в призывах "оживлять" капитализм и по-честному состязаться с ним номенклатурное сословие не могло не увидеть угрозу своему монополизму, своим интересам и привилегиям. Позднейший опыт (например, "пражская весна" 1968 г.) покажет, что опасения эти не были беспочвенными. В силу названных причин с социально-экономическими взглядами позднего Ленина, с особой отчетливостью выразившимися в статьях "О кооперации" и "Лучше меньше, да лучше", официально-советская идеология 20-х годов обходится примерно так же, как и с его предложениями по проблемам внутрипартийной демократии. Никакой прямой полемики, наоборот, при случае изъявления всяческого почтения, но, по сути, совершенная глухота. Очевидно, что важнейшие теоретические обретения позднего Ленина не нашли понимания даже у наиболее искренних и мыслящих приверженцев новой экономической политики, от большинства же партийных голов попросту отскочили, как от стенки горох. Поэтому их либо оставляли без комментариев, смутно чувствуя: тут что-то не то, не наше, во что лучшее не углубляться, - либо истолковывали таким образом, чтобы замазать их несоответствие официально-партийной идеологии, подтянуть к основополагающим постулатам большевизма. Ленин делает упор на кооперации, которая "в нашем случае совершенно совпадает с социализмом" - это он имел в виду сплошную коллективизацию. В годы сталинских пятилеток приспособление ленинского "завещания" к политическим нуждам текущего дня стало особенно трудной задачей, но - "нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять". Непонятыми и невостребованными, не вовлеченными в оборот социальной теории и политической практики останутся его предсмертные мысли о социализме и на протяжении многих последующих десятилетий, вплоть до сегодняшнего дня. По крайней мере, на родине этих идей. В "либеральные" времена у нас будут довольно много и в целом благожелательно писать о нэпе, но лишь как о разумной экономической политике, о более или менее успешно проведенной экономической реформе. Только в этом ключе будут рассматриваться и последние ленинские статьи. Никто не увидит в них осмысление первого в мировой истории крупномасштабного опыта конвергенции социализма и капитализма, теоретическое отражение и обоснование смешанного, доконвергентно-конвергентного типа социализма, во всяком случае, его российской модели. Между тем, вдумчивый, критический учет этого опыта - как положительного, так и отрицательного - мог бы весьма пригодиться нам не только в период хрущевской "оттепели" и при начале "перестройки", но и в поисках выхода из нынешнего бедственного положения России. Пороки нэпа После смерти Ленина нэп просуществовал всего четыре года, на пятом Сталин принялся его разрушать ("чрезвычайные меры" на хлебозаготовках), а на шестом, в "год великого перелома", добил окончательно. В этом смысле судьба ленинского "завещания" как бы предвосхитила судьбу самого нэпа и стала его частью. Почему век нэпа оказался столь кратким? Этот вопрос, весьма важный и в теоретическом и в практическом плане, в последние годы привлек к себе пристальное внимание ряда экономистов. Наибольший интерес представляет, на мой взгляд, статья известного экономиста Г.И.Ханина "Почему и когда погиб нэп" в новосибирском журнале "ЭКО", (1989, № 10). Основанная на обширном статистическом материале, дополненном и уточненном собственными расчетами автора, она представляется весьма убедительной, и в своих суждениях об экономических предпосылках падения нэпа я именно на нее буду в основном опираться. Итак, почему же не устоял нэп? Сказались объективные трудности, обусловленные тяжестью исходного состояния экономики - отсталостью царской России и ужасающей разрухой в итоге мировой и гражданской войн? Да, эти трудности были поистине громадными, новая экономическая политика начинала свой путь в обескровленный, дотла разоренной стране, с неработающими фабриками, затопленными шахтами, остановившимся транспортом, упавшим крестьянским хозяйством. Но ведь благодаря введению нэпа что-то уже стронулось, возрождение народного хозяйства, экономический рост пошли поначалу весьма быстрыми темпами. Почему бы этому процессу не развиваться и дальше, постепенно распространяясь на все более капиталоемкие отрасли? Правда, высказывались обоснованные сомнения в утверждениях официальной статистики, что восстановительный период закончился уже в середине 20-х годов; по расчетам того же Г.И.Ханина, это произошло много позднее. Указывают и на то, что с переходом от реанимации прежних производственных мощностей к новому строительству темп развития не мог не замедлиться. Но и приняв все это во внимание, мы еще не видим причин, чтобы названные трудности должны были стать для новой экономической политики непреодолимыми. Тогда, может быть, дело в преемниках Ленина, в том, что они уклонились от того курса, который он проводил в 1921-1922 годах, либо, напротив, оказались беспомощными, слепыми догматиками, не способными скорректировать этот курс соответственно изменившимся обстоятельствам? Опять-таки нет. На протяжении большей части 20-х годов новая экономическая политика остается официальной политикой РКП - ВКП(б), и нельзя не признать, что общее ее направление вполне совпадает с тем, какое она получила при Ленине. С другой стороны, и в несамостоятельности, безынициативности его преемников тоже не упрекнешь. Как отмечает современный автор, "уже первые три-четыре года осуществления новой экономической политики продемонстрировали исключительный динамизм экономических процессов в стране, постоянный поиск оптимальных путей организации системы управления народным хозяйством, непрерывное изменение уже найденных форм с целью их приспособления к новым условиям хозяйствования" 37. Конечно, совершались и ошибки, не без влияния которых подчас возникали весьма острые кризисные явления: "ножницы цен" в 1923 году, товарный голод в 1924-1925-м, срывы в хлебозаготовительной кампании 1927-1928 годов. Но все такие промахи, как и негативные их последствия, не были столь непоправимыми, чтобы объяснить падение нэпа. Что остается? Злая воля Сталина, для которого нэповский экономический плюрализм составлял, конечно, помеху в осуществлении его властолюбивых стремлений? Да и этот фактор не сбросишь со счетов. Но чтобы эта злая воля могла достичь своих целей, одной ее явно недостаточно. Что-то должно было дать ей силу, на что-то она должна была опереться. Все три объяснения - и порознь, и в совокупности - могут быть приняты лишь как частичные, как дополнительные к чему-то главному. К чему именно? Главной и решающей причиной недолговечности нэпа стали, по обоснованному мнению многих, органические пороки, гнездившиеся как в экономике и идеологии, так и в общем характере нэповской системы. Центральной экономической проблемой в 20-е годы у нас считалась задача "социалистического накопления", то есть аккумулирования государством средств на нужды индустриализации, необходимость и приоритетность которой признается всеми течениями в большевизме - от Троцкого до Бухарина. С XIV съезда курс на индустриализацию стал стержнем "генеральной линии партии". Был провозглашен переход от первого, восстановительного ко второму периоду нэпа, основным содержанием которого как раз и объявлялась индустриализация: "Ежели тогда, в первый период новой экономической политики, нам надо было начинать с сельского хозяйства... то теперь, для того чтобы продолжать строительство социалистического фундамента нашего хозяйства... необходимо сосредоточить внимание именно на индустрии"; индустриализация же "должна пониматься прежде всего как развитие у нас тяжелой промышленности и, особенно, как развитие нашего собственного машиностроения..." 38. Однако индустриализация требовала огромных капиталовложений, - откуда было их взять? Отвечая на этот вопрос, Сталин перечисляет "главные источники нашего внутреннего накопления": "устранение частной собственности на землю, фабрики, заводы и т.д.", "аннулирование царских долгов, снявшее с плеч нашего народного хозяйства миллиарды рублей долгов", "некоторые прибыли", которые дают национализированная промышленность, банковская система, государственная внутренняя и внешняя торговля. Список изрядный. Но уже сама множественность источников накопления, ни одному из которых оратор не может отдать предпочтения, служит свидетельством бедности, выдает отсутствие у Сталина и его команды какого-либо реального плана решения проблемы. И действительно, нетрудно понять, что все перечисленные источники либо слишком незначительные, либо и вовсе мнимые. Первый из них включен в перечень только "для счету": национализация давно состоялась и 1927 год не имеет к задаче накопления ровно никакого отношения. То же и с отказом от уплаты "царских" долгов, объявленным большевиками сразу после прихода к власти. Но тут дело обстояло гораздо хуже: этот акт экономического экстремизма дорого обошелся Советской России. Вместо того, чтобы путем терпеливых переговоров с кредиторами искать компромиссные, взаимоприемлемые решения, добиваться, как сказали бы сейчас, реструктуризации долга, отсрочек в его погашении, расплаты зарубежным российским имуществом (с возможным учетом вывезенного из страны золотого запаса), а также, что было бы особенно выгодно обеим сторонам, переоформления долговых обязательств в акции концессионных предприятий, демонстративный отказ от уплаты долгов одним махом лишил страну зарубежных инвестиций и займов, резко сузил ее внешнеторговые возможности. Таким образом, из сталинского перечня выпадало почти все, кроме накоплений, доставляемых государственными предприятиями, прежде всего самой промышленностью. А тут дело упиралось в уровень экономической эффективности, явно недостаточный для серьезных накоплений, конкретнее - в такие факторы, как производительность труда, фондоотдача, рентабельность производства. Известно, какое значение придавал повышению производительности труда Ленин. Тысячекратно цитировались его слова о том, что она - в последнем счете самое главное для победы нового общественного строя. В 20-е годы этой проблемой неустанно занимаются все - от партийных деятелей, экономистов, социологов, специалистов по научной организации труда (работы А.Гастева и др.) до Маяковского, посвятившего ей одно из своих агитстихотворений - "Постоял здесь, мотнулся туда - вот и вся производительность труда". И что же в итоге? По расчетам Г.И.Ханина, в конце 20-х годов "годовая производительность труда снизилась на 23% по сравнению с 1913 г." Правда, если бы он взял за базу сравнения не довоенный 1913-й, а, скажем, первый послевоенный, 1921 год, то есть тот уровень, от которого непосредственно отправлялся нэп, картина получилась бы куда более отрадная, однако и с этой оговоркой положение никак нельзя было бы назвать благополучным, тем более обещающим. Сходным образом обстояло дело и по другим интегральным экономическим показателям. Согласно расчетам Г.И.Ханина, по сравнению с тем же 1913 г., "фондоотдача в народном хозяйстве упала на огромную величину - на 25%", "рентабельность промышленности составляла 19,7%", "в промышленности создавалось прибыли на 20% меньше, чем до войны, на железнодорожном транспорте даже в 4 раза меньше". При таком состоянии промышленности ждать от нее серьезных накоплений было невозможно. Тут получался замкнутый круг: низкая фондоотдача и производительность труда оборачивались высокой себестоимостью продукции, а та, в свою очередь, съедала ожидаемые накопления, которые могли бы пойти на техническое перевооружение старых и строительство новых предприятий. Отсюда - устойчиво высокий уровень безработицы - около 15% ("В капиталистических странах, - напоминает Г.И.Ханин, - такой высокий удельный вес безработных в численности наемных работников бывает лишь в периоды острых кризисов"), а значит, и замедленный отток избыточного сельского населения в город, что приводит к дроблению наделов, обещая в недалеком будущем возврат к малоземелью и общее ухудшение экономической ситуации. Поднять же производительность труда в госсекторе мешала слабая заинтересованность работника и всего предприятия (особенно если оно входило в трест и не имело экономической самостоятельности) в количестве, качестве и дешевизне продуктов производства. Заинтересованности же не было не по каким-то частным и случайным причинам: ее нехватка определялась такими фундаментальными обстоятельствами, как отсутствие полноценного, ответственного собственника, частного или коллективного, значительное ограничение, даже при нэпе, рыночных стимуляторов экономической эффективности. Все это имело и аспект политический. Ведь стратегия новой политики базировалась на презумпции, что в соревновании с частным госсектор не только не проиграет, но обязательно будет теснить его и ассимилировать. Низкая производительность труда и высокие издержки производства делали госсектор неконкурентоспособным, а его политическую задачу невыполнимой. Компенсировать эти неудачи приходилось внерыночными средствами - усилением административного давления на частный сектор (через налоги и пр.), что, конечно, противоречило принципам нэпа. Здесь следует подчеркнуть, что идеологическая основа новой экономической политики, восходящая к исходному ленинскому замыслу 1921-1922 гг. и запечатленная в "генеральной линии партии", была чрезвычайно противоречивой. С одной стороны, ее краеугольными камнями были несколько идей, представлявшихся большевикам аксиомами. Непреложным считалось, что социализм исторически выше капитализма. Соответственно, государственная ("социалистическая") собственность выше частной, государственный сектор экономики прогрессивнее частного. Поскольку "рост госхозяйства есть рост социализма" (Бухарин, 1925 г.), государственная промышленность - естественный фаворит советской власти, которого любой ценой нужно питать и поддерживать - хотя бы и за счет других секторов народного хозяйства. В том же духе решалась важнейшая для эпохи нэпа проблема соотношения плана и рынка. Плановое регулирование хозяйства (не исключавшее прямых административных воздействий) признавалось единственно соответствующим принципам социализма, рынок же, как форма связи между производителями, считался явлением низшего порядка. Последнее относилось и к товарно-денежным отношениям вообще: представление "о грядущем бестоварном социализме" настраивало на необходимость целенаправленно их "преодолевать" 39. Все это, повторяю, с одной стороны. А с другой - те же самые большевики, наученные горьким опытом военного коммунизма, вынуждены были отдать себе отчет в том, что в предложенных им конкретных обстоятельствах места и времени аксиомы марксизма непосредственно не работают, более того, заводят в тупик. Надежды на оживление хозяйственной жизни и дальнейший экономический рост им пришлось связывать прежде всего с "несоциалистическими" факторами: с частником, с рыночной конкуренцией, с товарно-денежными отношениями на основе твердого, золотого рубля. Отсюда - лежащая в основе новой экономической политики идея временного и ограниченного "допуска" частного производства и капитала, коммерческого расчета во взаимоотношениях государственных предприятий не только с частным сектором, но и между собою. Идея, безусловно, здравая, давшая немедленный и спасительный эффект, однако насквозь противоречивая, непоследовательная, а потому в долгосрочном плане бесперспективная. Лучше всего это можно видеть на отношении государства к частному капиталу. Частник "допущен", но допущен заведомо временно и не как суверенный участник экономической жизни. Отношение к нему властей все более напоминает отношение в семье к нелюбимому пасынку, которого до времени терпят в доме, но на каждом шагу демонстрируют желание поскорее сбыть его с рук. "В конкретной обстановке 20-х гг. наименование "частное предприятие" превратилось в своего рода "клеймо" социальной неполноценности, по отношению к обладателю которого господствовавшая доктрина предписывала: временное допущение, борьбу и постепенное вытеснение... таким образом в самой своей постановке наглухо закрывая перед частным предпринимательством всяческие перспективы" 40. Зная, что в любой момент его могут и прихлопнуть, "нэпман" действует преимущественно в сфере торговли, где его деньги могут вернуться к нему быстрее, и боится вкладывать их в производство, хотя как раз ради этого он в основном и был "допущен". Исследователи дружно отмечают, что после первоначального бурного подъема удельный вес частного капитала при нэпе в дальнейшем неуклонно снижается - вовсе не из-за успехов госсектора 41. То же и с рынком: объявлены коммерческий расчет, хозяйственная самостоятельность трестов и синдикатов, свобода торговли, но свобода эта изначально мыслится как относительная и далеко не полная. Потребовалось совсем немного времени, чтобы после кризиса сбыта 1923 года она оказалась в значительной мере урезанной: "принудительными ценами было охвачено большинство продуктов производства" 42. Однако рынок на базе принудительных цен - это вовсе не тот рынок, который способен стимулировать экономический рост, высокую эффективность общественного производства, во имя чего его опять-таки и "допустили". К концу 20-х гг. частника зажимают все туже, с рыночных регуляторов все чаще соскальзывают на административные. "Государственная опека, администратирование сверху, слабость хозрасчетных стимулов на уровне входивших в тресты предприятий оборачивались бесхозяйственностью и низкой эффективностью... промышленности", что "в свою очередь приводило к новому циклу усиления административного вмешательства. И так по спирали до тех пор, пока в государственном секторе вместо рынка не воцарилась система, лишь внешне облеченная в стоимостные формы" 43. Любопытно, что в перечне источников накопления Сталин не упоминает ни о частном капитале, ни о крестьянском хозяйстве. Отчасти, вероятно, потому, что его соперники в борьбе за власть - Троцкий, Зиновьев, Каменев и их соратники - видят главные ресурсы "социалистического накопления" именно здесь - в "эксплуатации несоциалистических форм хозяйства" (Е.Преображенский) через более высокие налоги и увеличение "ножниц цен" на промышленную и сельскохозяйственную продукцию. Но, несомненно, учитывалось и то, что ни с частника в его полузадушенном состоянии, ни с крестьянского двора, по-прежнему основанного преимущественно на ручном труде, много не возьмешь. Подводя итог своему анализу нэповской экономики и экстраполируя темпы ее роста на предстоявшую первую пятилетку (1929-1933), Г.И.Ханин пишет: "Таким образом, объективно складывалась ситуация практического застоя, ведь рост национального дохода оказывался меньше, чем рост населения (2% в год). К концу пятилетки не достигался даже уровень национального дохода предреволюционной России, а доля национального дохода СССР составляла лишь 15% уровня США, в то время как в 1913 г. эта доля составляла 30%. Еще хуже складывалось положение по новейшим отраслям: электроэнергии, химии, автомобильной, транспортной и авиационной промышленности. Здесь отставание измерялось уже десятками раз, и даже сокращение его казалось невозможным... Перед партийным и государственным руководством в конце 20-х годов вырисовывалась перспектива экономической стагнации, военного бессилия". Можно было бы заметить, что сопоставление военно-промышленного потенциала СССР с германским или английским значило в ту пору гораздо больше, чем с американским, а оно выглядело бы для нас намного благоприятнее, да и практическая угроза новой войны была тогда еще невелика. Но даже если просвечивающая сквозь ткань статьи мысль, что после 1922 г. грядущий поворот к сталинской ускоренной индустриализации объективно не имел альтернативы, и заставляет автора несколько сгущать краски, в целом его рассуждения и выводы едва ли могут быть опровергнуты. В свою очередь, экономические неурядицы обостряли главную политическую и идеологическую проблему 20-х годов: что же дальше? Каковы перспективы нэпа? Куда он ведет и как же может в конце концов состояться переход от него к социализму? Этот вопрос с возрастающей остротой вставал и перед партийной верхушкой, и перед всеми политически мыслящими людьми. Кризис экономический, разумеется, не столь острый, как в начале 1921 г., но уже затянувшийся, застойный, вновь, как и тогда, дополнялся кризисом идейным, и оба они так же требовали кардинальных решений. Но каких именно - этого никто по-настоящему не знал. В значительной мере отсюда - ожившие в середине 20-х годов сомнения в том, можно ли не только строить, но и построить социализм в отдельно взятой (к тому же слаборазвитой) стране, без поддержки ей со стороны задержавшейся мировой революции. Подловив на таких "капитулянтских" нотках Троцкого, Зиновьева и Каменева, своих основных соперников в борьбе за власть, Сталин в 1926 г. (в докладе "О социал-демократическом уклоне в нашей партии" и в ряде других выступлений) с блеском разделался с ними, но проблема выхода из нового кризиса не стала от этого более легкой. "Правые" и "левые" Нэповский "другой" социализм определен был выше как строй-кентавр, сочетание рыночного социализма с тоталитарной политической системой, конвергентного базиса с доконвергентной надстройкой. Материал предыдущей главы позволяет внести сюда существенное уточнение. Конвергентность нэповской экономики была, конечно, ограниченной, более того, в значительной и возрастающей степени условной. Направление к ней было в 1921 г. действительно взято, и взято всерьез, но та мера конвергентности, которую могла себе позволить большевистская партия, оказалась в реальности весьма скромной (вспомнить хотя бы практику ценообразования), недостаточной для долговременного и устойчивого экономического подъема. Тем самым еще раз подтвердилась та истина (которую у нас, увы, и нынче нередко упускают из виду), что рыночный механизм и демократия, эти основополагающие для современного мира двигатели прогресса, неспособны достаточно эффективно действовать порознь - только вместе. Политический плюрализм без экономической свободы - как дерево без корней, рынок без демократии (а именно таков был нэп, что его в конце концов и подкосило) - лишь суррогат рынка. Так или иначе, нэповская структура все же была смешанной, двойственной, гибридной. Отсюда - изначальное и коренное противоречие нэповской организации общества, где базис и надстройка не вытекают одно из другого, не органичны друг для друга, а, наоборот, находятся в постоянном споре и противоборстве между собою. Возобладавшее после Ленина все более враждебное отношение к частному производству и капиталу, нарастающая активность действий по его "вытеснению" - красноречивый пример деструктивного вмешательства государства "диктатуры пролетариата" в экономические процессы. Другим примером того же рода может служить экономическая изоляция СССР, во многом добровольная, сохраняемая по политико-идеологическим причинам (Коминтерн) в ущерб жизненным интересам народного хозяйства. "Политика" давила на "экономику", деформировала ее в угоду идеологической доктрине; обратное воздействие также имело место, но было лишь опосредованным и намного более слабым. Естественным проявлением означенной двойственности и противоречивости "другого социализма" явилось идейно-политическое расщепление самой партии, в которой - отчасти уже при Ленине - начали формироваться два течения, "правое" и "левое". Оба признавали необходимость нэпа, но весьма сильно расходились как в его теоретической интерпретации, так и в своих предпочтениях и акцентировках. Первое положило во главу угла то новое, специфическое, что отличало нэп от военного коммунизма. Второе делало упор на "аксиомах" классического марксизма, верности традициям большевизма и духу Октября. Несмотря на то, что до конца 20-х годов генеральная линия партии в значительной мере совпадала с позицией "правых", последовательных приверженцев этой позиции было немного. Рассказывая о своих разговорах с А.И.Свидерским, в 1921 году занимавшим пост заместителя наркома земледелия, Н.Валентинов отмечает: "Когда я указал ему, что у меня такое впечатление, что в партии не все охотно идут за Лениным, Свидерский стал объяснять, что, в сущности, дело обстоит много хуже, ибо мало кто с Лениным вполне согласен... Полностью согласны с ним, может быть, только Красин и Цюрупа; все другие или молчат, или упираются". К категории "правых коммунистов" Валентинов относит также наркома финансов Г.Я.Сокольникова, в 1922-1923 годах давшего стране твердый рубль, и особенно Ф.Э.Дзержинского. Грозный шеф ВЧК характеризуется им на посту председателя ВСНХ как "неоспоримо правый, даже самый правый коммунист", покровитель "буржуазных" специалистов, радетель крестьянских нужд, последовательный защитник частного капитала и торговли. К той же категории принадлежали Бухарин, главный после Ленина теоретик и пропагандист нэпа, А.И.Рыков, М.П.Томский и другие убежденные сторонники "генеральной линии", из которых в 1929 году Сталин сформирует "правый уклон". Противоположный фланг представлен был прежде всего Троцким, при Ленине вторым человеком в государстве. На том же XII съезде он пугал делегатов "рыночным дьяволом", "опасностью оказаться захлестнутыми рынком" и утверждал: "Мы новую экономическую политику завели для того, чтобы на ее основе подавить ее... расширяя плановое начало. Это плановое начало... надо распространить на весь рынок, поглотить его и уничтожить" 44. Несколько позднее эстафету левацких взглядов приняли Зиновьев, Каменев и их сподвижники, требовавшие усиления классовой борьбы с нэпманом и кулаком. Эта тенденция, шедшая от гражданской войны и военного коммунизма, была весьма сильна в партийных кругах и со временем усиливалась. Вероятно, Сталин не слишком сгустил краски, когда в декабре 1925 года рисовал такую картину: "Если задать вопрос коммунистам, к чему больше готова партия - к тому, чтобы раздеть кулака, или к тому, чтобы этого не делать, но идти к союзу с середняком, я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что партия всего больше подготовлена к лозунгу: бей кулака. Дай только - и мигом разденут кулака" 45. Противоборство названных двух тенденций окрасило всю политическую атмосферу 20-х годов. При всей неспособности как "левых", так и "правых" понять объективную природу их взаимного противостояния, раскол был налицо. Питаемый нарастающими экономическими трудностями нэпа и все большей туманностью его перспектив, он был неизбежной платой за попытку - в рамках одной партии и одной идеологии сочетать прокапиталистическую тенденцию с антикапиталистической. Возможно, Ленин, уже вводя нэп, догадывался, что его двойственность может иметь своим следствием раскол партии, и пытался его предотвратить. Не отсюда ли странное, на первый взгляд, совпадение: на X съезде РКП(б) по его докладу принимаются вроде бы разнонаправленные решения - о замене продразверстки налогом и о запрещении внутрипартийных фракций. И не потому ли в своем "завещании" он вновь с особым нажимом предостерегает партию от раскола? Однако поскольку раскол имел под собой вполне объективную почву, то никакие предостережения и страховые мероприятия вроде увеличения численности ЦК и ЦКК и расширения их контрольных функций остановить его не могли. При этом внутрипартийная борьба 20-х годов обнаруживала одну любопытную особенность: если в персональном плане "левые" регулярно проигрывают "правым", первыми теряют свои посты, потом партбилеты, а в недалеком будущем и головы, то в политическом плане они скорее выигрывают, ибо с течением времени сама "генеральная линия" ощутимо сдвигается влево, вбирает в себя идеи и умонастроения разбитых противников. Борьба двух течений в партии сопровождается неуклонным ужесточением внутрипартийного режима. Из публичного общения быстро выветривается раскованность, независимость суждений, из взаимоотношений - прежний дух равенства и товарищества (пусть сектантского). Его заменяет угодничество, потворство "своим", подозрительность и вражда к "чужим", неискренность, боязнь "совершить ошибку" - будь то "неточная формулировка" или любая форма неофициального контакта с кем-либо из противоположного лагеря (например, письмо от старого друга или встреча с ним). И вот уже от партийных взысканий дело доходит до прямых репрессий по отношению к инакомыслящим - до арестов и ссылок. Одновременно идет ужесточение и общегосударственного режима. Достаточно напомнить сфабрикованное ОГПУ "шахтинское дело" (1928), положившее начало серии процессов над "вредителями" и прочими "врагами народа"... Кажется, Сталин был единственным человеком, который в этой обстановке чувствовал себя как рыба в воде и который внутрипартийную борьбу, порожденную двойственностью нэпа, сумел использовать с максимальной выгодой для себя. "Левых" он бьет "справа", опираясь на позднего Ленина и стартовые успехи новой экономической политики, а потом, когда те уже разбиты, сам вдруг стремительно "левеет", перехватывает у них лозунги и инициативу критики нэпа, а в борьбе со вчерашними союзниками - "правыми" опять-таки прибегает к ссылкам на Ленина, только более раннего, 1918-1920 гг. При этом он проявляет редкое искусство политической демагогии, топорной на вид, но, по сути, чрезвычайно изощренной, а главное - опирается на выпестованную им партбюрократию, чье горячее стремление "раздеть кулака" больше не сдерживает, напротив, искусно поощряет. Таким образом, по причине своей "смешанности" ленинский "другой социализм" во всех отношениях - экономическом, идеологическом, политическом - оказался хотя во многом и привлекательным, многообещающим, но весьма непрочным общественным устройством. Таким, которое в себе самом носило и проращивало семена собственной гибели. Тут напрашивается одна биологическая аналогия. Печальная судьба мичуринских опытов свидетельствует о нежизнеспособности многих гибридных образований, особенно если они возникают в результате скрещивания слишком разнородных, взаимоудаленных родительских форм. Можно было бы ничего не знать ни об экономических и идеологических трудностях, ни о внутрипартийной борьбе 20-х годов, и однако же предположить, что в силу своей двойственности нэп не будет по-настоящему жизнеспособен, век его не может быть слишком долог. Свойственная едва ли не любому природному и общественному образованию тяга к целостности, однородности, внутренней непротиворечивости - словом, системности рано или поздно должна была поставить его существование под вопрос. Сталину оставалось лишь выбрать момент и скомандовать аппарату: "Фас!" После нэпа Что было дальше - хорошо известно. Все, что в свое время принесла с собой новая экономическая политика, было уничтожено, перевернуто вверх дном. Государственные тресты по большей части ликвидированы, оставшиеся же лишены даже той ограниченной самостоятельности, какой располагали прежде, синдикаты упразднены вовсе. Частный сектор, за исключением приусадебного участка колхозника, стерт с лица земли, кооперация полностью огосударствлена. Та же участь постигла профсоюзы: они вновь стали "школой коммунизма", то есть подручным средством в руках партаппарата. Что касается деревни, то ей пришлось сначала пережить возврат к продразверстке ("чрезвычайные меры" на хлебозаготовках 1927-1928 гг.), а затем подвергнуться "великому перелому" - насильственной "коллективизации", как бы вернувшей ее в эпоху крепостного права. Наконец, в общеэкономическом плане отказ от нэпа сопровождался ликвидацией рыночных стимулов и отношений, лишением денег значения "всеобщего эквивалента", с сохранением за ними, почти как в 1918-1920 годах, лишь условно-расчетных функций. Место рынка в качестве регулятора и двигателя экономики прочно, на многие десятилетия заняла "командно-административная система", с директивным "планированием" и ценообразованием, фондированным распределением всех видов ресурсов и готовой продукции, уравнительно-низким потреблением для большинства населения и существенно более высоким, иерархически дифференцированным (но в этих рамках также уравнительным) для номенклатурного меньшинства. Сходные изменения происходят и во всех других сферах общественной жизни: внутрипартийных отношениях, деятельности советов, законодательстве, в том числе трудовом, в книгоиздательстве, журналистике, образовании, общественных науках, литературе и искусстве. Сохранявшиеся в них даже в годы гражданской войны и заметно усилившиеся в период нэпа элементы разномыслия, терпимости, совревновательности, культурного плюрализма (разумеется, относительного и ограниченного) исключаются теперь начисто, выжигаются каленым железом. Все эти меры вели в одном и том же направлении и в совокупности представляли собой тотальный социально-экономический переворот, крутизной и масштабностью своей по меньшей мере соизмеримый с введением того же нэпа, а по-настоящему говоря, намного его превзошедший. Достаточно напомнить, что новая экономическая политика не ломала вековечный деревенский уклад, напротив, шла ему навстречу, "коллективизация" же не оставила от него камня на камне. В сущности, даже Октябрьская революция была менее радикальной, нежели сталинская "революция сверху". Каким образом Сталину удалось в 1929-1930 годы совершить то, на чем десятью годами раньше сломала зубы политика "военного коммунизма"? Это весьма интересный вопрос, как в конкретно-историческом, так и в общетеоретическом плане, однако его обсуждение слишком далеко увело бы нас за тематические рамки настоящего очерка. Поэтому ограничусь всего одним соображением, относящимся к социально-психологической области. Между 1920 и 1928 годом пролегла полоса, когда крестьянство (составлявшее, не забудем, подавляющее большинство населения) видело для себя от советской власти в основном хорошее и уже привыкло ей доверять, не ждать от нее насилия и обмана. Тем большим потрясением были для него "чрезвычайные меры" 1927-1928 гг., а особенно сам "великий перелом", на который непосредственно деревня ответила сотнями локальных крестьянских восстаний (не говоря уже о массовом забое скота), а опосредованно, десять лет спустя, тем, что в первые месяцы войны немцев во многих деревнях встречали как освободителей. И все же доверие к большевикам как к партии нэпа и к Сталину как к человеку, который в партийных спорах до тех пор неуклонно брал сторону крестьянства, не могло выветриться повсеместно и сразу. Еще в большей, гораздо большей степени питала доверие к власти выросшая в 20-е годы сельская молодежь, которой культурная революция (школа-семилетка, техникум, рабфак) резко раздвинули жизненные горизонты, а интенсивное государственное и хозяйственное строительство открыли широкий доступ к недостижимым ранее профессиям и карьерам. Так или иначе "революция сверху" совершилась. То, что ей пришлось столь тщательно выкорчевывать все остатки нэпа, в былые времена сильно мешало официальному истолкованию последнего как "этапа социалистического строительства". Зато ей самой это служит едва ли не исчерпывающей характеристикой. Социально-историческая суть перемен, которые произошли в нашей стране на рубеже 20-х и 30-х годов, заключалась, повторим еще раз, в замене смешанного нэповского социализма принципиально иным общественным строем - внутренне однородным, последовательно доконвергентным социализмом тоталитарного типа, который с того времени утвердится у нас на десятки лет. Строй этот обнаружит ряд несомненных преимуществ. Те противоречия и трудности, с которыми не удавалось справиться нэпу, он - на свой лад - разрешит весьма просто. Например, эффективным средством повышения производительности труда в первой половине 30-х годов явится карточная система, во многих случаях ставившая величину пайка в жесткую (а часто и жестокую, скажем, для слабосильных подростков) зависимость от выполнения норм выработки. А во второй половине десятилетия, когда карточки отменят, в руках государства появятся новые рычаги "укрепления трудовой дисциплины": будет выпущен ряд "антирабочих законов" (А.Сахаров) - указов и постановлений, предусматривавших уголовную ответственность за "самовольную" смену места работы и за прогулы, равно как и за приравнивавшиеся к ним опоздания. Что касается "социалистического накопления", то в условиях колхозного строя оно также перестанет быть сколько-нибудь трудной проблемой: львиную долю хлеба и всякой иной своей продукции колхозы в обязательном порядке ("первая заповедь") должны будут "продавать" государству по копеечным ценам, в десятки раз ниже рыночных, машины же и горючее покупать у него втридорога. Таким образом - систематически и упорядоченно, на законных основаниях будет осуществляться перекачка средств в город из деревни, пока не разорит ее дотла. Как покажет время, такой строй, при котором все силы нации подчинены единой воле, способен обеспечить высокую степень концентрации энергии общества и в короткое время выжать из него максимум возможного, особенно если при этом удается воодушевить массы некоей яркой, привлекательной идеей. В указанных условиях задача индустриализации решается невиданными прежде темпами. Однако у этого варианта развития есть и своя оборотная сторона. Это, во-первых, слишком высокая цена, которую обществу приходится платить за создание тоталитарной системы и ускоренную модернизацию, - в нашем случае цена эта измерялась многими миллионами растоптанных человеческих жизней. Во-вторых, у "мобилизационной экономики" короткое дыхание: за начальным рывком первых "сталинских пятилеток" с неизбежностью последует прогрессирующее снижение темпов роста. То, что в краткосрочном плане дало бурное ускорение экономического развития, в долгосрочном вызвало существенное, а затем и катастрофическое его замедление, перешедшее в безвылазный застой. Могло ли быть иначе? Да не в каких-то деталях (такую возможность, понятно, не станет оспаривать никто), а совсем иначе, в смысле принципиально иного пути развития страны? Широко распространена точка зрения, согласно которой рассуждать о каких-то иных путях исторического развития бессмысленно: раз таков был ход событий, значит, в предложенных обстоятельствах ничего другого и быть не могло, как бы ни оценивать случившееся, считать ли его благом для страны или, напротив, величайшим злом. На таком представлении строится как апология сталинизма, так и его наиболее радикальная критика, прямиком выводящая сталинский социализм из Октябрьской революции и всей последующей советской истории. Среди тех, кто оспаривает подобный взгляд, упоминавшийся американский историк Стивен Коэн: "Как нет железной исторической необходимости, не существует и таких ситуаций, которым не было бы исторических альтернатив. Поэтому без изучения нереализовавшихся альтернатив не может быть ни полного представления о прошлом, ни верного объяснения исторических событий" 46. В соответствии с этой, по-видимому, бесспорной посылкой автор высказывает уверенность, что альтернатива сталинской "революции сверху" существовала и заключалась она не в чем ином, как в продолжении экономической политики 20-х годов. Его положительный герой - Бухарин, "выступавший за эволюционную политику, которая позволила бы крестьянскому большинству и частному сектору процветать и "врастать в социализм" через рыночные отношения". "Все эти возможности не выходили за рамки параметров НЭПа", - подчеркивает С.Коэн, настаивая на жизнеспособности и перспективности "нэповской альтернативы", - и в таком убеждении он также не одинок. В 60-е годы, после длительного замалчивания, в обиход нашей исторической публицистики был впервые возвращен (насколько мне известно, О.Лацисом) очень важный документ - резолюция XV съезда ВКП(б) "О директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства". Центральный мотив резолюции - принцип народнохозяйственного оптимума, последовательно проведенный через все основные позиции директив. Не удержусь от пространной выписки. "При составлении пятилетнего плана народного хозяйства... необходимо стремиться к достижению расширенного потребления рабочих и крестьянских масс... В области соотношения между производством и потреблением... нельзя исходить из одновременно максимальной цифры того и другого... То же самое необходимо сказать относительно города и деревни... Неправильно исходить из требования максимальной перекачки средств из сферы крестьянского хозяйства в сферу индустрии, ибо это требование означает не только политический разрыв с крестьянством, но и подрыв сырьевой базы самой индустрии, подрыв ее внутреннего рынка... В вопросе о темпе развития... следует исходить не из максимума темпа накопления на ближайший год или несколько лет, а из такого соотношения элементов народного хозяйства, которое обеспечивало бы длительно наиболее быстрый темп развития. В области соотношения между развитием тяжелой и легкой индустрии равным образом необходимо исходить из оптимального сочетания обоих моментов... Только учет всех вышеозначенных фактов и плановая увязка их позволяют вести хозяйство по пути более или менее плавного, более или менее бескризисного развития" 47. Замечательный документ, не правда ли? Я процитировал только его вводный раздел, за которым следует конкретизация указанных принципов применительно к различным отраслям народного хозяйства. Но и отсюда, мне кажется, видно многое. Прежде всего, очевиден высокий интеллектуальный уровень тех, кто составлял резолюцию. Четкий, энергичный стиль, простота и точность формулировок, никаких украшений, но и никаких затертых формул, словесных штампов, каждая фраза - по делу и полностью нагружена существенным содержанием. Видно, что советское государство имело в ту пору продуманную экономическую, в том числе структурную, стратегию, что ее разрабатывали люди, мыслившие широко, масштабно и в то же время диалектически трезво - не чета их нынешним коллегам. Они были одновременно учеными-экономистами и политиками - людьми, для которых критерии экономического роста и благосостояния масс были равно приоритетными. Скоро, очень скоро Сталин перебьет (в лучшем случае - отстранит от дел) всех, кто способен был говорить с обществом таким языком, - и поступит по-своему логично: этот манифест социально-экономической гармонии, в котором чувствуется почерк Бухарина, звучал прямым предостережением против всего, что сулила стране надвигающаяся сверхускоренная и резко диспропорциональная сталинская индустриализация - индустриализация за счет народа, ценой неимоверных лишений и бесчисленных человеческих жертв. Как бы то ни было, всего за год до "великого перелома" партийный съезд принимает программу продолжения нэпа, сохранения его, по меньшей мере, на ближайшую пятилетку, а по существу на гораздо более длительный, заранее не определенный срок, программу очередного этапа осуществления новой экономической политики - с учетом достигнутого, но вместе с тем на основе прежних нэповских принципов. Показательно, что "при относительном падении" резолюция предусматривала "возможный еще абсолютный рост частнокапиталистических элементов города и деревни". Разве это не свидетельствует о том, что нэп был подбит, как птица на лету, что его внутренние ресурсы были далеко не исчерпаны? С опорой на цитируемый документ в публицистике 60-х годов (О.Лацис, Р.Медведев) начинает пробиваться весьма в ту пору крамольная идея, так сказать, "продленного нэпа", альтернативного сталинскому "антинэпу". Высказывается мнение (в основном в бесцензурной печати), что если бы вместо Сталина во главе партии оказался Бухарин, не было бы ни насильственной коллективизации, ни "большого террора" 30-х годов; что если бы курс XV съезда на разностороннее и пропорциональное развитие народного хозяйства, едва будучи провозглашен, тут же не был отброшен; если бы был выдержан заданный директивами съезда умеренно-быстрый темп индустриализации, соблюден принцип добровольности при организации колхозов и сохранен достигнутый уровень жизни основных слоев населения, - то даже с точки зрения темпов промышленного строительства и наращивания обороноспособности было бы гораздо лучше. Проигрыш в скорости на старте предвоенного десятилетия был бы возмещен выигрышем на финише. И С.Коэн, и названные отечественные авторы сходятся во мнении, что продление жизни нэпу и более плавный переход от него к социализму не только избавили бы советский народ от ужасов сталинщины, но пошли бы на пользу и самому социализму, который в таком случае был бы в значительной (если не полной) мере освобожден от тоталитарной скверны. Заговорив о проблеме "продленного нэпа", мы оказываемся в русле спора, значение которого выходит далеко за рамки своего непосредственного предмета и имеет, помимо конкретного, весьма важный теоретический план. Ведь это вопрос не только о большей или меньшей жизнеспособности нэпа, но и о том, были ли наша история, по крайней мере с конца 20-х до середины 80-х годов, изначально и жестко предопределена характером Октябрьской революции. Или же такой предопределенности не было и хотя бы в некоторые узловые моменты этой истории объективно существовал "пучок" более или менее равновероятных альтернатив, выбор между которыми определялся в основном какими-либо субъективными причинами. Едва ли нужно пояснить, сколь существенно правильное решение этого вопроса как для познания внутренней логики нашего прошлого, так и для современных поисков его преодоления. Полемика между "фаталистами" и "альтернативистами" длится в отечественной и советологической науке и публицистике вот уже несколько десятилетий, однако не может прийти ни к какому итогу. На мой взгляд, это объясняется тем, что каждая из названных позиций имеет определенный резон и в то же время обе по-своему уязвимы, ибо каждая на свой лад предлагает упрощенное, облегченное решение весьма сложной задачи. Если сказать совсем коротко, слабость первой позиции заключается, прежде всего, в том, что ее сторонники, прочерчивая прямую линию от Октября к тоталитаризму 30-х годов, по существу "теряют" нэп, то есть либо вовсе упускают его из виду, либо преуменьшают исключительное своеобразие данного периода советской истории. В свою очередь, их оппоненты точно так же "теряют" те органические пороки, обусловленные двойственностью нэпа, о которых говорилось выше, в результате чего в той или иной степени его идеализируют. Мне представляется, что нельзя так ставить вопрос: предопределенность или альтернативность. Советская история есть результат сочетания того и другого, где оба начала одинаково реальны, но соотношение их между собою - и в этом все дело - на разных ее этапах отнюдь не оставалось неизменным. Впрочем, оставим пока эту тему. Обратимся к конкретно-историческому аспекту проблемы "продленного нэпа". Здесь тоже выявились две полярные позиции, которые хотелось бы не столько оспорить, сколько совместить. Пожалуй, даже самые строгие критики нэпа (например, тот же Г.И.Ханин) не зайдут так далеко, чтобы утверждать, что "продленный нэп" - пустая фантазия, что к 1929 г. нэп выдохся полностью и готов был упасть от первого толчка. Нет, конечно, они ведут речь лишь о неблагоприятных тенденциях, укорачивавших его век, но отнюдь не означавших неизбежность его немедленной гибели. С другой стороны, и самые горячие апологеты нэпа не станут отрицать сам факт подобных тенденций. Последние могли развиваться еще и пять, и десять лет, а если бы не война, то и более длительный срок, на протяжении которого альтернатива "антинэп или продленный нэп" продолжала бы оставаться в повестке дня, но что из этого следует? Только то, что исторический выбор оказался бы отложенным, а отнюдь не то, что благодаря этому он обязательно склонился бы в пользу нэпа. Слов нет, резолюция XV съезда была очень хороша, однако даже самая прекрасная резолюция не отменяет реальных жизненных противоречий и, если не указывает, как их разрешить, то легко может оказаться всего лишь декларацией о намерениях. Да, конечно, при всех своих минусах "продленный" нэп, как и прежний, был бы для народа неизмеримо лучше бесчеловечного сталинского режима, тяжкого и неподвижного, словно могильная плита. Но если с его преимуществами дело как будто ясное, то во всем остальном он - сплошная неясность. Неясен, прежде всего, вопрос о средствах. Ведь, согласно официальной идеологии, нэп - не самоцель, он лишь необходимая ступень на пути к социализму. Да, насильственная коллективизация - это плохо. Но если к осени 1929 года всеми формами артельного труда было охвачено менее четырех процентов крестьянских хозяйств, то на чем могла основываться уверенность, что основная масса крестьянства вдруг ни с того ни с сего повалит в колхозы, не загоняемая туда ни угрозой раскулачивания, ни разорительными налогами? То же и с частным капиталом. Что с ним было делать? Экспроприировать? Но это был бы военнокоммунистический, а не нэповский способ решения проблемы. Бухарин надеялся, что со временем кулак "врастет в социализм". Но как - не на словах, а реально, практически - совместить две задачи: "вытеснение" частника и его "врастание" туда, откуда его "вытесняют"? Неясно и то, каким, конкретно, способом будут "преодолеваться" рыночные отношения, если не возвращаться на дорожку, которая однажды уже завела страну в военнокоммунистический тупик. В свою очередь, непроясненность средств в немалой мере объяснялась и неотчетливостью самих целей, во имя которых имело бы смысл "преодоление" нэпа. Говорили: "социализм", - но что тут конкретно имелось в виду? Какая организационная модель, какая структура? Примерно та же, которую строил Сталин, только без присущих ей "недостатков"? Замечательно. Но не напоминало ли это мечтания гоголевской Агафьи Тихоновны об идеальном женихе, собравшем в себе достоинства нескольких реальных? Ведь плох или хорош тоталитарный социализм, он представлял собой внутренне логичную систему, в основе которой лежал единый принцип. Те, кому она не нравилась, должны были бы противопоставить ей не набор добрых пожеланий, а систему, однако столь же целостную. Нэповская модель, уже в силу своей "смешанности", этому критерию никак не удовлетворяла. Не очевидно ли, что при такой туманности целей и средства нэп в любом "продлении" был не в силах нащупать свой путь модернизации, принципиально отличный от сталинского, и обречен был чуть раньше или чуть позднее соскользнуть все в тот же тоталитаризм, в лучшем случае менее людоедский? Что же получается? Тоталитарный социализм по-своему эффективен, но, во-первых, ужасен, во-вторых, и эффективен только временно, в конечном же итоге бесперспективен. В свою очередь нэповская модель ("другой социализм") более пригодна для жизни, но по причине своей двойственности еще менее жизнеспособна. Значит ли это, что спор "альтернативистов" с "фаталистами" зашел в тупик, оказался исторически бессодержательным? Нет, с таким выводом я бы не стал спешить. Нужно только взглянуть на проблему несколько шире. Простой вопрос: а из чего, собственно, следует, что единственной мыслимой альтернативой нэпу мог быть лишь сталинской тоталитарный социализм? И наоборот: на чем основано убеждение, что единственно возможная альтернатива последнему - ленинский "другой социализм", то есть тот же нэп, только "продленный"? Раз уже вслед за С.Коэном мы позволили себе сослагательное наклонение (без чего история обратилась бы в мистику и размышлять о ней стало бы просто бесполезно), то почему должны заведомо ограничивать свою гипотезу только теми общественными формами, которые "не выходили за рамки параметров нэпа"? Как уже говорилось, тот строй-кентавр, строй-гибрид, каковым являлся нэп, не мог не тяготиться своей двойственностью, не мог не стремиться к замене ее системностью, экономико-политической однородностью. Но ведь по логике вещей такая однородность могла возникнуть двумя способами. Первый - универсализация диктатуры, выход ее за рамки политической системы и распространение на все остальные области общественной жизни, в первую очередь на экономику. Вторая - универсализация соревновательности, распространение плюралистического принципа с экономики и на идеологию, и на государственно-политическую организацию общества; иначе говоря, утверждение демократии. Первое должно было иметь своим следствием доконвергентный социализм, последовательный и законченный тоталитарный строй; второе - демократический, конвергентный социализм (социал-капитализм), достройку нэповского, рыночного ("другого") социализма до демократического. Там и тут однородность, там и тут система - при их диаметральной взаимной противоположности. Существовала ли в 20-е годы тяга нэповской России к демократизации, достаточно сильная общественная потребность в ней? Без сомнения. Выражением этой потребности была как критика большевистской власти со стороны всех иных направлений тогдашней социалистической мысли - от анархистов до меньшевиков, так и "сменовеховские" надежды либеральной интеллигенции на то, что, сказав "а", большевики рано или поздно будут вынуждены сказать и "б": разрешив частный капитал и свободу торговли, допустить и свободу политическую. На XI съезде РКП(б) Ленин характеризовал эти надежды на эволюцию большевизма как "классовую правду классового врага", но подобные голоса раздавались и из рядов возглавляемой им партии. "Накануне Генуи Чичерин предлагал ввести дополнения в конституцию, дающие избирательные права тем, кто был их лишен ранее. Но его предложение даже не стали рассматривать. Н.Осинский на X партконференции летом 1921 г. высказывался в пользу создания крестьянской партии. Г.Мясников тогда же предложил свободу печати - от монархистов до анархистов" 48. "В конце 1924-1925 г. во многих губерниях страны быстро распространилась идея создания крестьянских союзов, которые бы встали на защиту интересов крестьянства перед советской властью. ОГПУ в своих сводках, направляемых в ЦК, сообщало, что это движение становится все более массовым" 49. Любые подобные инициативы категорически отвергались властями. Однако тенденция, в них проявлявшаяся, была объективной и вновь и вновь, не так, так сяк давала себя знать. В условиях "допущения" частного капитала и укрепления крестьянского хозяйства соответствующим слоям населения все труднее было мириться со своим гражданским неполноправием и отсутствием собственного политического представительства, как бы вернувшими Россию в эпоху абсолютизма. Тут возможны были только два выхода: либо террористическим способом задавить указанную тенденцию в зародыше, раз и навсегда (сталинский вариант), либо примириться с ней, дать ей свободу. В последнем случае большевикам следовало быть готовыми к тому, что никакими половинчатыми "уступками" тут не обойдешься, что демократия не останется благоразумно-скромный в своих притязаниях, пойдет вширь и вглубь. И тогда уж - по полной программе: многопартийность (да не бутафорская, как когда-то в иных соцстранах или у нас сегодня, а действительная), реальное разделение властей, реальный контроль общества над властью, реальные права и свободы личности, реальное равенство всех форм собственности, полный отказ от классового подхода, от идеологической монополии, от всяческих ЧК или ОГПУ и пр. и пр. Вообще говоря, подобное развитие событий не заключало бы в себе ничего неожиданного: в той же мере, в какой тотально огосударствленной экономике естественно иметь своим политическим выражением тоталитарную диктатуру, именно демократия представляет собой наиболее адекватный государственно-политический эквивалент свободной рыночной экономики. Однако отсюда явствует, что если мы хотим полностью учесть основные, принципиальные альтернативы рубежа 20-х и 30-х годов, то вопреки преобладающему мнению, должны иметь в виду не два, а три теоретически возможных пути развития: продолжение жизни нэпа далее указанного рубежа ("продленный нэп"), замещение нэпа тоталитарным социализмом ("антинэп") и перерастание нэповского "другого" социализма в демократический. Первый путь можно назвать ленинским (или ленинско-бухаринским), второй - сталинским, третий, даже в мыслях никем еще в ту пору не пройденный, долгое время обречен был оставаться "безымянным", и лишь десятки лет спустя его тоже можно будет связать с конкретной исторической фигурой - именовать сахаровским. Мне кажется, этот вывод, если он справедлив, многое проясняет в советской истории, дает некий новый угол зрения на ее ключевые проблемы. Вместе с тем он придает историческому выбору конца 20-х годов еще больший, чем принято думать, драматизм. В самом деле, демократия - так демократия. Она заставляла правящую партию считаться и с такой возможностью, что при дальнейшем развитии плюралистических тенденций соотношение в экономике, да и в обществе в целом, элементов капитализма и социализма могло оказаться не в пользу последнего. А это уже влекло бы за собой вопрос: допущение капитализма (в качестве подспорья и "младшего" партнера) или допущение его преобладания? И соответственно: "удержат ли большевики государственную власть" (любыми средствами и любой ценой) или же проявят готовность уступить ее каким-то другим политическим силам, если таковые окажутся для населения более привлекательными? Как говорил тургеневский Базаров, пошел косить - валяй и себя по ногам. Именно в такой бескомпромиссной, безжалостной постановке предстала перед большевиками на исходе 20-х годов проблема исторической альтернативы. Демократический социализм и проблема "догоняющего развития" Из трex объективно существовавших посленэповских вариантов развития "третий путь" для нас сегодня наиболее интересен и актуален. Однако фантазировать о том, какие конкретные черты могла бы приобрести та разновидность демократического общества, которая явилась бы на свет в результате соответствующей трансформации нэпа, - малопродуктивное занятие: тут слишком много неизвестных. Поэтому, ограничившись самой общей формулой: демократический социализм - это нэп, отказавшийся от "диктатуры пролетариата" и заменивший ее демократией, - обращаемся к таким аспектам темы, которые относятся к данному типу общества в целом, безотносительно или почти безотносительно к своеобразию тех или иных его конкретных "моделей". Сначала - об особых возможностях, которые отрыло бы России нэповской ее превращение в Россию демократическую. Затем - о том, что препятствовало такому превращению и воздвигло на пути осуществления этих возможностей труднопреодолимую преграду. Страна и мир. Общепризнанно, что одним из важнейших факторов, определивших весь ход советской истории, равно как и нынешнее состояние России, стало "капиталистическое окружение", то есть та международная политическая и экономическая изоляция, в которой вследствие Октябрьской революции оказалась Советская Россия. Правда, это зависело не только от нее самой, но все же решающий вклад в создание такой ситуации внесли именно большевики. Экспроприация предприятий, принадлежавший зарубежному капиталу, отказ от уплаты долгов по иностранным займам, сепаратный Брестский мир, пропаганда мировой революции, подкрепляемая поддержкой через Коминтерн радикальных оппозиционных групп в разных странах - все это в сочетании с установлением внутри страны закрытого, откровенно диктаторского и репрессивного режима на десятки лет привело нас в состояние вражды чуть ли не со всем окружающим миром. Сказанное, понятно, не является никакой новостью, и все же, только поставив мысленно на место Советского Союза то же самое, но демократическое государство, можно в полной мере оценить масштабы и глубину воздействия Октября как на нашу национальную судьбу, так и на судьбу всего человечества в XX веке. В самом деле, если представить себе, что Россия, совершив Февральскую революцию, избежала бы Октябрьской, а значит, и гражданской войны с участием ряда иностранных государств (все эти допущения вполне правдоподобны), или что, введя нэп, она затем дополнила экономическую свободу политической, встала на путь энергичных демократических преобразований, - не очевидно ли, что в обоих случаях вся картина мира на многие десятки лет оказалась бы совершенно иной? Не следует думать, что воздействие этого фактора было бы однозначным. Нет, оно, конечно, было бы весьма противоречиво; ускорив одни позитивные процессы, оно бы, возможно, замедлило и деформировало другие. Но все же в общем итоге человечество, несомненно, оказалось бы в выигрыше. Так, в отсутствие политической конкуренции со стороны СССР, особенно опасной для западных государств сразу после первой мировой войны, а затем на рубеже 20-х и 30-х годов, в период всеобщего экономического кризиса, европейскому и американскому капиталу, вероятно, не пришлось бы быть столь осторожным и уступчивым по отношению к рабочему движению в своих странах, а это значит, что трансформация "классического" капитализма XIX в. в современное конвергентное "богатое общество" совершалась бы медленнее. С другой стороны, прецедент выращивания такого же общества прежде отсталой Россией мог бы послужить в этом деле стимулирующим примером. С одной стороны, наша страна не была бы вынуждена спешно вооружаться. Это увеличивало бы для германского империализма, а затем и нацизма соблазн агрессии против нее, привлекательность плана "Drang nach Osten". С другой стороны, тогда вовсе могло бы и не быть второй мировой войны, даже если бы Гитлер тем же порядком и в те же сроки пришел к власти и образовалась "ось" Рим-Берлин-Токио. Сохранение (или возобновление) Антанты, с участием СССР и США, создало бы столь неблагоприятные для нацистской Германии соотношение сил, что она, скорее всего, просто не решилась бы напасть ни на Польшу, ни на Францию, ни на другие сопредельные страны. Тем более на СССР, с которым не имела общей границы. Кстати, тут разрешение давнего спора неосталинистов с, так сказать, необухаринцами на такую идеологически важную тему, как условия нашей победы в Отечественной войне. Первые утверждают, что без ускоренной индустриализации "любой ценой" страна не смогла бы за десять лет обеспечить свою обороноспособность, вторые - что тот же результат мог быть достигнут и при более замедленном на старте, но сбалансированном и неуклонном росте. При отсутствии неопровержимых аргументов ни у той, ни у другой стороны, первая все же выглядит сильнее. Главная же слабость второй - в ее половинчатости, несамостоятельности, в том, что она, как и по большинству других позиций, принимает навязанные ей правила игры и не осмеливается выйти за рамки официальной (то есть сталинской) системы представлений. Стоило отказаться от постулата о неустранимом противостоянии социализма капитализму, Страны Советов всему остальному миру, как все карты сталинистов оказались бы битыми. В свою очередь, не будь второй мировой войны, не было бы и победы антигитлеровской коалиции, а с нею - того могучего воздействия, которые эта победа, Нюрнбергский процесс, создание Организации Объединенных Наций оказали на весь облик послевоенного мира и нравственно-психологическую атмосферу в нем. Не было бы плана Маршалла, Декларации прав человека, столь стремительного обвала колониальной системы. С другой стороны, не было бы и советской экспансии в Центральную Европу, возникновения "социалистического лагеря", разделенной Германии, по-иному сложилась бы и судьба Китая. Не было бы, далее, холодной войны, маккартизма, термоядерной бомбы, межконтинентальных баллистических ракет (а заодно, вероятно, и полета Гагарина и высадки американцев на Луне). Возможно, не было бы японского экономического чуда, расцвета Юго-Восточной Азии, но и раздела Индии, и вьетнамской войны, и геноцида в Камбодже, и незатухающего арабо-израильского конфликта. Не было бы, наконец, объединения Европы при одновременном распаде "соцлагеря" и самого СССР, после чего территория России сократилась гораздо больше, чем по "похабному" Брестскому миру... Все эти грандиозные события и явления были прямо или опосредованно связаны с существованием великой тоталитарно-социалистической державы. Если бы ее место 70-75 лет назад заняла Россия демократическая, то и они, соответственно, заместились бы какими-то совсем иными событиями, явлениями, процессами. Какими - этого мы не в состоянии даже вообразить, но несомненно, что этот неизвестный нам мировой "контекст" оказывал бы столь же мощное обратное воздействие на внутренние процессы в нашей стране, влияя на их направление, тормозя или усиливая и ускоряя. Ясно, что в подобных обстоятельствах любые суждения о том, как могла бы сложиться наша национальная судьба, обречены носить сугубо условный характер. И все же, с учетом этой заведомой условности, исключающей какие-либо претензии на истинность любых сколько-нибудь конкретных прогностических моделей, одно существенное предположение хотелось бы высказать. Оно касается новых и больших возможностей "догоняющего развития", которые могла бы обрести Россия демократическая по сравнению с тоталитарной. Модернизация. Советская пропаганда всегда твердила, что единственно эффективный способ преодоления традиционной российской отсталости - начать с производства средств производства (энергетика, металлургия, машиностроение), а затем, уже на ее основе осовременить (механизировать и интенсифицировать) сельское хозяйство - основную до того времени, резко преобладающую область народного хозяйства. Десятки лет нас убеждали, что страна не имела альтернатив приоритетному, опережающему развитию тяжелой промышленности и максимально ускоренному темпу индустриализации - пусть за счет беспощадной диктатуры, ценой любых жертв и страданий народа, неимоверного перенапряжения всех его физических и нравственных сил. В условиях международной изоляции, в которую поместила Россию большевистская власть, такой путь модернизации, пожалуй, и впрямь был неизбежен. Однако Россия демократическая, избавленная от необходимости враждебного противостояния окружающему миру, получила бы возможность выбирать и другие, более плавные и щадящие и одновременно более эффективные варианты "догоняющего развития". Чтобы это утверждение не показалось голословным, хотя бы один из таких вариантов стоит рассмотреть с некоторой подробностью. А именно, тот, при котором отправной точкой модернизации является не строительство тяжелой индустрии в условиях автаркии, но, напротив, всемерное расширение аграрно-сырьевого экспорта и через него - возможно более полное включение национальной экономики в систему мирового хозяйства. Наиболее естественный едва ли не для каждой слаборазвитой, аграрной страны, которой нечем торговать, кроме своих природных ресурсов и продуктов сельского хозяйства, аграрно-сырьевой экспорт практиковался у нас издревле. "Основной предмет экспорта Новгорода и Смоленска в Западную Европу составляли... меха, воск и мед. К ним можно добавить лен, пеньку, канаты, холстину и хмель, а также сало, говяжий жир, овчины и шкуры... Анализируя ассортимент товаров в русской внешней торговле, мы видим, что Русь посылала за границу в основном - если не исключительно - сырье, а получала из-за границы готовую продукцию и металлы"76. Так продолжалось многие столетия. В "уединенном кабинете" Евгения Онегина находим "все, чем для прихоти обильной Торгует Лондон щепетильный И по Балтическим волнам За лес и сало возит нам", а именно "гребенки, пилочки стальные, Прямые ножницы, кривые И щетки тридцати родов И для ногтей, и для зубов", то есть сплошь промышленные изделия. В целом такой же была структура российской внешней торговли и позднее, вплоть до первой мировой войны и 1917 г. Будучи довольно скромным по своему удельному весу (4,2 процента мирового), уступая не только английскому (в 5 раз) или немецкому, но даже голландскому и бельгийскому, российский экспорт оставался почти исключительно аграрно-сырьевым. Около 60 процентов в нем занимало продовольствие - с решительным преобладанием хлеба. Среди непродовольственных статей заметные доли составляли круглый лес и доски, лен, пенька, кожи (невыделанные), нефтяные масла, лошади, шерсть 50. Стоит отметить довольно значительное увеличение сельскохозяйственного экспорта в первые полтора десятилетия XX в. В 1911-1913 гг. по отношению к 1901-1903 гг. он характеризовался такими цифрами (в %): зерновые хлеба - 107, картофель -365, сахар -207, крахмал - 1527, лен и конопля- 131, мясо -227, яйца- 127, масло -200. Ценность экспорта зерновых продуктов составляла в 1911-1913 гг. по сравнению с 1901-1905 гг. 133%, продуктов интенсивного земледелия - 182, продуктов скотоводства - 241, а в целом 161%. "Таким образом, экспорт сельскохозяйственных продуктов как источник национального дохода и накопления увеличился в течение десятилетия в полтора раза" 51. Таким образом, дорожка, хотя и неширокая, на европейский сырьевой рынок была Россией протоптана, какие-то ниши она занимала там уже издавна. Однако опора на традицию, даже многовековую, и на некоторые успехи в данной области - это были лишь предпосылки, облегчавший стране выбор аграрно-экспортного варианта модернизации. Вся штука заключалась в том, чтобы превратить этот полустихийный выбор в целенаправленную и продуманную стратегию, сознательно исходящую из наличного состояния и специфики национальной экономики, рассчитанную на последовательное, поэтапное осуществление в течение длительного времени. В свою очередь, чтобы выработать такую стратегию и добиться ее успешного проведения в жизнь, требовались, пожалуй, три главных условия (кстати, вполне актуальные и в наши дни). Прежде всего, немалые эвристические способности. Ведь такую стратегию нужно было открыть. И собственный, и чужой прошлый опыт мог быть в этом деле полезным подспорьем, но не заменой открытия. Новизна задачи и своеобразие ситуации требовали свежих идей, индивидуальных подходов и смелых решений. Далее, нужна была твердая политическая воля, высокий профессионализм и динамизм государственного управления, чтобы своевременно, не забегая вперед, но и не задерживаясь на пройденном этапе дольше необходимого, совершать неуклонные восхождение по ступеням прогресса, мобильно перенастраивать экономику на решение все более сложных задач. Наконец, крайне важна общепонятность такой экономической политики, ее поддержка большинством населения, его доверие государству, а с другой стороны, стремление самого государства подключить к осуществлению этой политики низовую самодеятельность и инициативу. Возможно ли было подобное при отсутствии директивного планирования, централизованного управления народным хозяйством и политической диктатуры? Опыт стран, в разное время вступавших на означенный путь, говорит, что как раз в обстановке демократии это и становится возможным. Примером теоретического обобщения такого опыта может служить статья В.Г.Хороса "Дитер Сенгаас: исторический опыт преодоления периферийности" в сборнике статей "Осмысливая мировой капитализм" (под ред. В.Г.Хороса и М.А.Чешкова. М., 1997). В ней рассматривается опыт разных стран (Финляндии, Дании, Новой Зеландии, Австралии), избравших вариант модернизации, исходной точкой которого послужил аграрно-сырьевой экспорт. Во всех таких случаях, отмечает В.Г.Хорос, можно наблюдать некоторую "цепочку развития": аграрная модернизация, рост индустрии вокруг потребностей аграрного сектора - развитие производства товаров массового спроса - создание производства средств производства. При этом важна "органическая последовательность" переходов с этапа на этап, "которая не может быть ни нарушена, ни произвольно изменена". Вместе с тем это должен быть разумно, но твердо управляемый процесс. Тешить общество надеждами на то, что рыночная стихия сама вывезет, стоит только отпустить поводья, в ситуации "догоняющего развития" можно лишь по безграмотности или своекорыстию. В этом смысле особенно важно, какие общественные силы стоят у руля, в чьих интересах и как они используют экспортные доходы. Если в той же Дании модернизацию сопровождал "процесс политической демократизации, рост профсоюзного движения, социал-демократизации", благодаря чему перестройка экономики явилась предметом широкого общественного участия и контроля, то, например, в Уругвае, где стартовые условия были сопоставимы с датскими, "доходы от экспорта уходили на импорт предметов потребления и роскоши для имущих. Нынче, добавлю от себя, к этому ряду примкнула и Россия - с царской роскошью Кремля, дворцами "Газпрома" и нефтяных компаний, с виллами, особняками и многомиллионными долларовыми счетами "новых русских" и коррумпированного чиновничества, при полумертвой промышленности и бедности большинства населения. И вот вопрос: мог ли оказаться доступен России, вступившей на путь демократического социализма (и, значит, избавившей себя от забот о заведомо враждебном окружении), такой - обратный сталинскому - вариант модернизации? В принципе, почему бы нет? Мировой опыт свидетельствует в пользу такой возможности, хотя и не выдает на сей счет никаких гарантий: тут все зависело от нас самих. Нужна была разумная и комплексная - экономическая, социальная, культурная, правовая - политика, внутренняя и внешняя. Чтобы увеличить экспортные возможности сельского хозяйства, надо было в первую очередь поднять его товарность - через расширение запашки, повышение продуктивности земледелия и животноводства. Следовательно, государство должно было, продолжая линию нэпа, всячески помочь в этом деле крестьянам - дешевым кредитом, созданием пунктов проката сельскохозяйственной техники, сортовыми семенами, наращиванием государственных закупок, контрактацией посевов и пр., и пр. Далее, следовало принять меры к укрупнению хозяйств - как на индивидуальной, так и на кооперативной основе, к организации местной перерабатывающей промышленности, в том числе опять-таки кооперативной, к преодолению бездорожья, чтобы хозяйственно активизировать российскую "глубинку", и т.д. Все это, в свою очередь, требовало жесткого режима экономии (забытое слово!), изгоняющего любые излишества в государственных расходах, и значит, и эффективного, ничем не ограниченного общественного контроля. И все это - в пределах лишь первого звена предстоявшей нам "цепочки развития", даже, скорее, только на подступах к ней. Не надо строить иллюзий: путь "догоняющего развития" и для демократической России не мог не быть очень и очень трудным. Примерно настолько же более трудным, по сравнению с большинством других государств, пошедших сходной дорогой, насколько Россия больше Финляндии и насколько русский крестьянин по степени своей "цивилизованности" уступал австралийскому или новозеландскому фермеру-переселенцу. Но, во-первых, этот трудный процесс, будучи органическим, эволюционным, не был бы насильственным, тем более кровавым, а во-вторых, трудно не значит невозможно. Нет такой страны, нет такого народа, для которых модернизация была бы фатально недоступна. И мы не хуже других. К тому же, наряду со всякими минусами, мы имеем, да и сегодня еще не успели растерять, свои большие, подчас огромные преимущества. Того же лесу, в том числе близ водных и железных дорог, у нас в десятки раз больше, чем в Финляндии. А наши черноземные степи и заливные луга - чета ли они датским подзолам и полупустыням Австралии? А колоссальные, не имеющие себе равных по мощи и многообразию богатства наших недр! А великие реки - гигантские, неиссякаемые источники электроэнергии!.. Прибавьте к этим природным факторам высокий, не ниже, чем где угодно в Европе, духовный уровень русской интеллигенции, ее народолюбие, гражданскую активность, давнюю ориентацию на демократические ценности; прибавьте трудолюбие и терпение народа, не избалованного ни природой, ни исторической судьбой, сочетавшего готовность довольствоваться малым с огромной тягой к культуре, с масштабностью стремлений и воображения, со Святогоровым ощущением своих исполинских сил. "Да - скифы мы, Да - азиаты мы", но ведь и японцы - тоже азиаты, и они еще дольше нашего не могли выбраться из феодальных пут... Так что если успехи в "догоняющем развитии" отнюдь не были нам заведомо обеспечены, то и не заказаны - в равной мере. Будь перспектива перерастания нэпа в демократический социализм успешно реализована, можно надеяться, что нынче наша страна уже находилась бы - возможно, не один десяток лет - в ряду богатых и развитых стран, с полноценным гражданским обществом, правовым государством, высокоэффективной рыночной экономикой и достойным качеством жизни населения. Не без тех новых противоречий, которые свойственны современному этапу развития цивилизации, но с отлаженными механизмами их смягчения и разрешения. Демократический социализм и проблема "второй силы" Почему же при всем том объективная возможность перерастания нэпа в демократический социализм (или, скажем осторожнее, в его российский первообраз) осталась нереализованной? Почему, оказавшись перед развилкой 1929 года, страна избрала не "третий путь", а его тоталитарную противоположность? Не потому ли, что она показалась обществу более привлекательной? Нет, подавляющее большинство населения было против, даже пыталось сопротивляться, хотя, вследствие своей неорганизованности, разрозненно, слабо, безуспешно. С другой стороны, в демократической перспективе, выражавшей назревшую общественную потребность, не было ровно ничего такого, что могло бы смущать, тем более отталкивать ни одну группу населения, за вычетом, разве, партийно-советской номенклатуры, да и то, надо думать, далеко не всей. Тогда, может быть, причина просто в том, что свернуть на левую дорогу, к тотальной диктатуре, было легче, чем на правую, ведшую к демократии? Опять-таки нет. Совсем напротив: "левый поворот" был в исполнении намного труднее "правого", он потребовал колоссальной ломки, главным объектом которой стал вековечный и дотоле не разрушенный крестьянский уклад, жизнеспособный, даже упроченный аграрной реформой и особенно нэпом. Сталин вполне точно назвал это "великим переломом" и "революцией сверху". В свою очередь, "правый поворот" означал бы не ликвидацию нэпа, а его развитие, дополнение "экономического" нэпа "политическим". Никого и ничего не лишая, а, только снимая ограничения, разрешая, предоставляя людям новые права и возможности, он прошел бы для общества совершенно безболезненно и при полной его поддержке. В таком случае - повторяю вопрос - почему же на месте нэпа у нас все-таки утвердился именно тоталитарный социализм (с адекватным его природе варварским способом модернизации), а демократический социализм и намного более благоприятный для народа вариант "догоняющего развития" остались неосуществленной и даже не принимавшейся в расчет, чисто умозрительной альтернативой? Потому, скажу сразу, что сделать, а тем более реализовать иной выбор было просто некому. Выбор, альтернатива есть всегда, пишет С.Коэн. Это верно. Но столь же верно и то, что не всегда есть те, кто видит возможность выбора и готов ею воспользоваться. Только половина проблемы исторического выбора состоит в уяснении того, из чего выбирать, между какими существующими альтернативами. Вторую половину составляет проблема субъекта выбора (как и любого социального действия вообще): объективная возможность того или иного развития событий должна претвориться в идею, исповедуемую неким кругом людей, в проблему, над которой они размышляют, в их убеждение, цель, программу. У нашей общественной мысли есть один давний грех. Она чрезмерно любит вопрос "что делать?". Любит составлять всякого рода программы действий, но при этом слишком редко задается сопутствующим, не менее важным вопросом "кому делать?". Кому эти программы адресованы? Кто всерьез, то есть исходя из собственных жизненных интересов, захочет, а, захотев, сможет их исполнить? Между тем без этого обсуждать, "что делать", - пустое занятие. Так что альтернативность - понятие более сложное, чем это можно вычитать из рассуждений американского историка. И вот что еще очень важно. В отличие, скажем, от покупателя в магазине, способного сделать свой выбор, даже если вокруг нет ни души, тот или иной путь исторического развития избирают, как правило, разные, спорящие между собой общественные силы - не меньше двух. Когда перед обществом лежат различные дороги, и оно выбирает какую-либо из них, это обычно означает, что одна из таких сил возобладала над другой (или другими). К подлинному выбору общество готово лишь тогда, когда оно плюралистично, то есть когда в нем имеется достаточно мощная вторая сила. Если бы в 20-е годы в СССР наряду с ВКП(б) она существовала - например, в виде влиятельной крестьянской партии или по-настоящему независимых профсоюзов, - вся перспектива развития страны могла быть совершенно иной. Вот тогда наверняка не было бы ни 30-го, ни 37-го года, тогда поворот к тоталитарному "антинэпу" был бы, по меньшей мере, сильно затруднен, а движение в сторону конвергентного социализма могло стать вполне реальным делом. Однако "второй силы" у нас не было ни тогда, ни много десятилетий спустя. И это главная наша беда, это центральная проблема всей отечественной истории с 1917 года по сегодняшний день. Большевики пришли к власти как наиболее радикальная часть той "второй силы" - демократической оппозиции, - которая еще с 60-х годов XIX в. стала формироваться в России, а в начале XX обнаружила себя созданием сразу нескольких оппозиционных партий. В ситуации Пятого года царю пришлось их легализовать, Февральская же революция сделала некоторые из них достаточно массовыми. Но, захватив власть, Ленин и его соратники тут же принялись истреблять политических конкурентов, включая все другие партии социалистической ориентации. В результате за считанные месяцы в стране возник весьма редкий и оригинальный тип государственного устройства - однопартийная политическая система. Феномен "однопартийности" заслуживает того, чтобы вникнуть в него повнимательнее. Хотя всем, кроме самых молодых наших соотечественников, это явление вроде бы хорошо известно, оно не так просто, как кажется на первый взгляд. По внешности, все элементарно: однопартийность - это когда в государстве только одна партия, вот и все. В былые времена это мотивировалось "морально-политическим единством советского народа", а на бытовом уровне - "наивным" вопросом: одна, две, три - какая разница? Будь у других их хоть десять, нам за глаза хватит и одной. Лучше уж пусть один ЦК всем распоряжается, чем два или три. Возразить на это, конечно, было бы можно многое (если бы давали возразить). И указанием на несовпадение, даже противоположность интересов различных слоев - вплоть до гражданской войны между ними. И тем соображением, что в крестьянской стране существование лишь "партии рабочего класса" более чем удивительно. Да и сама этимология слова (от латинского partis - часть) с одно-партийностью никак не вяжется: целое не может равняться одной из своих частей; раз есть часть чего-то, значит должны быть и другие его части. Так что в буквальном понимании "однопартийность" - просто бессмыслица, наподобие однополюсного магнита. Если же она, тем не менее, существует, значит тут что-то не так, значит, мы имеем дело не с партией как таковой, а с чем-то совсем другим. С чем именно - об этом чуть позже, после одного необходимого разъяснения. В общественных явлениях очень важно различать их содержание и форму, не сводить первое ко второму. С понятиями "партия", "многопартийность", "однопартийность" дело обстоит именно так. Формально партий может не быть (в современном, оформленном виде они в большинстве стран появились сравнительно недавно), но, скажем, пресвитериане и индепенденты, левеллеры и диггеры в эпоху Английской революции XVII века, якобинцы, жирондисты и роялисты во Франции конца XVIII-ro, "партия "Современника" и "Отечественных записок"" против "партии "Московских ведомостей"" в пореформенной России - характерные примеры партийности в номинально беспартийной общественной среде. Возможны здесь и своего рода "переодевания": однопартийность в оболочке многопартийности (как это было в некоторых странах советского блока, где две-три-четыре псевдопартии "признавали руководящую роль" коммунистической) - и наоборот; последнее гораздо реже и служит указанием на кризис системы (католическая церковь и "Солидарность" в "доперестроечной" Польше). Если с учетом столь распространенной и многоликой неадекватности формы содержанию мы спросим себя, что же такое на самом деле "партия" в условиях однопартиности, ответ, на мой взгляд, - и я тут отнюдь не первооткрыватель, - может быть вполне уверенным и однозначным: это особая, свойственная тоталитарным режимам организация диктаторской власти правящей группы над обществом. Но зачем нужно тоталитарной власти облекаться именно в партийную форму? Почему бы не обойтись традиционной бюрократической вертикалью? Потому, что такая форма имеет перед обычным чиновническим аппаратом (впрочем, используемым тоже) ряд несомненных преимуществ. Едва ли не главное из них - всеобъемлющий и всепроникающий характер такой организации, сочетание управления государством в целом и на каждом этаже государственной иерархии с возможностью внедриться в мельчайшие клеточки общества, контролируя все и вся, целиком подчиняя их жизнедеятельность единой руководящей воле. Что же касается назначения этого контроля, то на 9/10 оно заключалось в поддержании стабильности системы, в полном и абсолютном подчинении общества государству. Иначе говоря, в недопущении и предотвращении какого-либо инакомыслия, какой бы то ни было независимой общественной самостоятельности. Словом, в том, чтобы воспрепятствовать появлению - хотя бы в отдаленной перспективе - оппозиционной "второй силы". Отсюда - всегдашняя сугубая подозрительность советского режима к любым коллективкам и неформальным объединениям, к любой группировке людей по взглядам и интересам - будь то даже общества филателистов или кружки по самостоятельному изучению "внепрограммных" сочинений основоположников марксизма. Отсюда же - то особое рвение, с каким ежовские и бериевские следователи выбивали из своих жертв признания в принадлежности к тем или иным (почти всегда мифическим) антисоветским организациям. Для партии, начинавшей свой путь именно в качестве подпольной организации и гордившейся этим, после ее прихода к власти не стало более тяжкого преступления, чем следование ее же героическому примеру! Впрочем, с течением времени от партии как таковой в ней не осталось и следа; это была уже гигантская корпорация безыдейных и беспринципных карьеристов, куда честные люди попадали все реже и лишь по наивности и заблуждению. Однопартийная же система тем самым превратилась в фактически беспартийную. Установление однопартийной системы - первородный грех Октября, действительная и самая тяжкая вина Ленина и его соратников перед страной и миром. Ибо устранение "второй силы" (а именно она ядро и условие демократии) в решающей мере предопределило чуть ли не все беды и бедствия, которые в последующие 80 лет пришлось испытать нашему народу. Ее отсутствие лишило нас будущего, стало, без преувеличения, проклятием общественной истории после октября 1917 года, не исключая и сегодняшний день с его фиктивной многопартийностью, когда все более или менее заметные партии выражают интересы только правящего слоя, а того, что Добролюбов когда-то назвал партией народа, не существует (еще один характерный пример реально однопартийного содержания в разноцветной многопартийной форме). Если с такой точки зрения мы подойдем к вопросу, почему у нас в 30-е годы установился стопроцентно тоталитарный, а не демократический строй, ответ будет прост: потому, что выбор делала единственная в стране организованная политическая сила - ВКП(б) (точнее, ее руководящий аппарат), а для нее никакие другие решения были попросту невозможны. Ну, а Ленин? Какова была бы его позиция, доживи он до того момента, когда выявившаяся ограниченность "другого социализма", обусловленная двойственностью и противоречивостью гибридной нэповской структуры, поставила бы и его самого перед необходимостью выбирать между последовательно тоталитарным и демократическим строем? В самом деле, раз уж мы исходим из признания альтернативности истории и сочли себя вправе рассуждать о нереализовавшихся (хотя и объективно возможных) вариантах посленэповского развития, то почему бы не попытаться вообразить, как потекли бы те же процессы при участии Ленина? Ничего фантастического в таком допущении нет: в день смерти Ленину было неполных 54 года, и при несколько лучшем состоянии кровеносных сосудов мозга его активная политическая деятельность могла бы продолжаться еще, по меньшей мере, лет 10-15. Надо сказать, на протяжении долгого времени этот вопрос очень не чужд был старшим поколениям советских людей, и официальная пропаганда не могла его обойти. Ее ответ был однозначен: партия и без Ленина неуклонно следует ленинскому курсу. Это был миф, не подлежавший сомнению и проверке. Однако массовое сознание не удовлетворялось такими заявлениями. Множество людей было убеждено: если бы Ленин остался жив, все у нас было бы не так - разумнее легче, справедливее. Нельзя сказать, что эта народная политология не имела под собой оснований. Но, по сути, это был такой же миф, продукт фольклора, что и противостоявшее ей отождествление Сталина с Лениным, а насильственной коллективизации (то есть экспроприации крестьянской собственности) с ленинским пониманием кооперации (как удовлетворением "частного торгового интереса"). В том и в другом случае допущение, "если бы Ленин остался жив", рассматривалось в отвлечении от реальных обстоятельств. Поставленная в конкретный исторический контекст, проблема выглядит намного более сложной. Тут напрашивается вопрос: можно ли считать ленинскую теорию нэпа, так сказать, завязью концепции демократического социализма? Еще недавно я отвечал себе на этот вопрос утвердительно, сейчас думаю, что точнее было бы ответить: и да, и нет. В каком смысле "да"? В очень и очень важном. В том смысле, что стержневая для этой теории идея принципиальной совместимости социализма с капитализмом, интересов общества с "частным торговым интересом" входит и в идеологию демократического социализма, более того, составляет самую ее сердцевину. В полном составе перекочевывают туда же, получают развитие, а впоследствии и осуществление и все те положения, которые мы впервые находим у Ленина в качестве обертонов и производных этой основной его идеи. В их числе - призывы "не ломать, а оживлять торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм", учиться торговать "по-европейски", поддержка "старательного хозяина", особый упор на кооперацию индивидуальных собственников, принцип социального мира, перенос центра тяжести с классовой борьбы на "культурничество" и т.д. Таким образом, демократический социализм как конвергентное общество унаследовал свой руководящий принцип именно от ленинского "другого социализма", который в данном отношении можно считать его прямым предшественником. Соответственно, он унаследовал и оппозицию марксистскому "научному коммунизму" - с той разницей, что, во-первых, отрефлексировал ее и открыто провозгласил, а во-вторых, пошел дальше - отказался от идеи "диктатуры пролетариата", одинаково непреложной для Маркса и Ленина. Тут, впрочем, я уже перехожу ко второму пункту своего "и да и нет". Итак, что же мешает нам истолковать ленинское "завещание" как первичный набросок теории демократического социализма? Ответ, пожалуй, очевиден: диаметрально противоположное отношение к демократии. Если для современного конвергентного общества демократия - коренное, системообразующее свойство, то для Ленина "буржуазная демократия" - нечто чуждое и неприемлемое. (Кстати, здесь вновь обнаруживается определенная ущербность и противоречивость нэповской конвергентности: симбиоз социализма и капитализма, но... за вычетом демократии, хотя она неотъемлемый признак последнего.) Итак, если в социально-экономической своей сфере демократический социализм, как гипотетический, так и реальный, представляет собой осуществление ленинского "завещания", - хотя связь тут, подчеркнем, непрямая, опосредованная "другим", нэповским социализмом, - то в социально-политической между нами пропасть. Таким образом, рассматривать позднего Ленина в качестве духовного предтечи "социализма с человеческим лицом" можно лишь отчасти, наполовину, не забывая, что второй, и не менее значимой, своей половиной та же идея была ему чужда и враждебна. Тут мы подошли к другой, субъективной грани разбираемой темы, ко второму вопросу, на который наводит нас допущение, что судьба продлила Ленину жизнь, дала ему возможность увидеть кризис нэпа и тем самым поставила перед выбором, какую из альтернативных нэповской двойственности однородных общественных структур - последовательно диктаторскую, тоталитарную или последовательно плюралистическую, демократическую - он бы предпочел. Можно себе представить, каким неимоверно трудным был бы для него этот выбор из двух примерно в равной мере неприемлемых возможностей! Но и уклониться от него было бы нельзя. Говоря конкретнее, это был бы вопрос о способности Ленина в новой экстремальной ситуации повторить свой духовный подвиг 1921-1923 гг., пойти в том же направлении еще немного дальше, совершить еще один мировоззренческий переворот, столь же (если не более) крутой, как тот, что сопровождал поворот от Октября и военного коммунизма к нэпу. Увы, это представляется крайне маловероятным. Не раз на протяжении своей политической биографии Ленин, самая недогматическая голова среди большевиков, переживал глубокие идейные сдвиги, далеко уходя от себя прежнего. Особенно радикальными превращениями отмечены его пооктябрьские годы, когда масштабы ответственности, тяжесть и неотложность решаемых задач в громадной степени ускорили и интенсифицировали его мыслительный процесс. Мы видели, сколь мало походил Ленин 1921-1922 гг. как на того, каким он был всего за несколько месяцев перед тем, так и на того, каким явится перед нами в своих последних статьях. Однако для того, чтобы довести "коренную перемену всей точки зрения на социализм" до отказа от "диктатуры пролетариата" в пользу "буржуазной" демократии и до принятия возможности мирной передачи большевиками государственной власти каким-либо другим политическим силам, ему пришлось бы словно родиться заново. Весь дух времени этой еще в основном доконвергентной эпохи был таков, что если и не исключал начисто возможность подобной метаморфозы, то, уж во всяком случае, не благоприятствовал ей, не предъявлял на нее спроса. Тем не менее, допустим почти невероятное: такая метаморфоза все-таки состоялась. Тогда вопрос: можно ли надеяться, что хоть сколько-нибудь значительная часть партии поддержала бы своего лидера и благодаря этому в стране таки появилась бы столь необходимая ей "вторая сила"? Еще раз: увы и увы. Ответ и в данном случае почти наверняка оказался бы отрицательным. Притом возможно, что удостовериться в этом пришлось бы очень скоро, еще на пути к упомянутой развилке. В самом деле, представим себе, что Ленин получил достаточный запас времени, чтобы не только додумать, довести до логического завершения свои новые теоретические представления, но и подробно их обосновать. И что благодаря этому его таки поняли. Поняли бы, что его предложение "не ломать, а оживлять" капитализм - не тактический ход, а долговременная и принципиальная политическая линия, что предлагаемая им "коренная перемена всей точки зрения на социализм" - не оговорка и не публицистическая гипербола, а действительно отказ от Марксова социализма в пользу конвергентного, пусть "только" в экономике. Если бы осознали, что ныне их вождь в самом деле исповедует "другой", не революционный социализм, что "чудовищные" для марксиста вещи произносятся им вполне сознательно, что теперь он действительно реформист, все более явственно порывающий с "ленинизмом", - как ко всему этому должны были отнестись его современники? Можно с высокой долей уверенности полагать, что в широких слоях населения его позиция встретила бы сочувствие и поддержку. Однако как восприняла бы ее партия? При всем его авторитете трудно сомневаться в том, что как минимум, преобладающая, часть большевиков должна была в этих условиях отвернуться от него как от изменника делу революции. Если даже в качестве временного отступательного маневра нэп многими соратниками Ленина был принят не без насилия над их революционными чувствами, то что говорить о ситуации, когда тот же нэп - с новыми буржуями в ресторанах, с театрами, где их жены "блистают нарядами, мехами и жемчугами" 52, - им было бы предложено считать уже, по сути, состоявшимся социализмом! Не оказался ли бы тогда Ленин в еще большем одиночестве? Это более чем вероятно. И как ни горько было бы Ленину наблюдать подобный исход, жаловаться ему было бы не на кого. Ведь он сам и создал эту партию именно такой - "партией нового типа", чьей определяющей чертой был жесткий догматизм, сектантская нетерпимость ко всякому инакомыслию, к любым течениям даже социалистической мысли, кроме того "единственно правильного", которого придерживалась она сама. Чтобы обрести способность к активному самоизменению, к смелому, ни перед чем не останавливающемуся духовному поиску, этой партии нужно было - ни много ни мало - умереть и родиться заново, в совершенно ином, едва ли не противоположном качестве. В противном случае ей ничего не оставалось, как - теперь уже в открытую - порвать со своим основателем. А ему выбирать: либо, жертвуя своими убеждениями, отступить от нэпа к той или иной версии военного коммунизма, то есть самому встать на сталинский путь, либо начать строить новую, теперь уже демократическую партию. Первое было бы решительно не в его характере, второе же и вовсе фантастика, которую нет смысла и обсуждать. Такое состояние общества, едва ли не главной чертой которого было отсутствие в нем сколько-нибудь существенной "второй силы", почти на сто процентов исключало для тогдашней - нэповской и посленэповской - России перспективу демократического социализма. Поэтому Сталину в его споре с поздним Лениным, с конвергентной тенденцией, особенно отчетливо проявившейся в его "завещании", по сути дела гарантирована была победа. А это, в свою очередь, означало и победу Ленина Октября над Лениным периода его незавершенных, половинчатых, исторически ограниченных, но и в таком виде исключительно ценных предсмертных постижений. Ленин и Сталин Ленин интересует нас в этом очерке не только как личность и даже не столько как политический и государственный деятель, сколько как идеолог, как воплощение определенных исторических тенденций. Преимущественно в этом ключе он и сопоставляется здесь со Сталиным. Среди множества суждений о соотношении этих деятелей господствуют две полярные точки зрения. Первая практически отождествляет Сталина с Лениным, вторая резко и однозначно противополагает их друг другу. Первая в "культовые" времена выражалась формулой "Сталин - это Ленин сегодня". В 60-е годы культ Сталина все шире замещается в пропаганде культом Ленина, вызвав у тогдашних острословов ироническую перестановку "Ленин - это Сталин сегодня". Но тогда же в оппозиционном сознании происходит и неизмеримо более кардинальный переворот смыслов. В "Архипелаге ГУЛАГе" тема "Сталин и Ленин" впервые с огромной силой звучит как мотив преемственности в злодействе: Сталин в этом отношении - порождение Ленина, различия между ними есть, но они не принципиальны, чудовищные преступления сталинщины коренятся в массовых насилиях и беззакониях ленинского периода советской истории. Когда четверть века спустя перестроечная "гласность" не только легализовала означенную трактовку, но и придала ей статус, по меньшей мере, полуофициальной, антибольшевистские сочинения современных авторов выглядели на фоне Солженицына уже не более чем скучным эпигонством. То, что в "Архипелаге" было открытием, прорывом, что требовало oт писателя интеллектуального и гражданского мужества, у этих авторов стало банальностью, демонстрирующей лишь их умение держать нос по ветру. Суть второй из упомянутых точек зрения может быть выражена названием одной из глав цитировавшейся книжки О.Лациса - "Сталин против Ленина". Ее приверженцы, напротив, акцентируют все то, что противопоставляет эти исторические фигуры Что ж, и для такого противопоставления материала более чем достаточно, в том числе и в характерологическом, личностном плане. Ленин открывал, Сталин использовал. Ленин был сложен, ибо думал и искал, Сталин был прост и общепонятен: он то и дело хитрил, но всегда умел придать своим хитростям видимость элементарных и самоочевидных истин. Изворотливый демагог, он с успехом играл роль человека пусть грубого, но прямого, без дипломатии режущего правду-матку. В Ленине трезвость политика сочеталась с почти романтическим пафосом, устремленностью к тому, что составляло его идеал. Сталин, не зная увлечений, был всегда себе на уме и целиком "от мира сего". Ленин, что бы он ни делал, был занят только самим делом - с полным безразличием к тому, как он при этом выглядит. Сталин всегда "работал на публику", был постоянно озабочен своим "имиджем". В этом, как и во многом другом, он прямой предтеча толпы нынешних "телевизионных политиков". Какой из этих полярных позиций отдать предпочтение? Я полагаю, что в каждой из них есть своя доля правды и своя односторонность. "Великий продолжатель"? Конечно. Ведь именно Сталин достроил ту систему, фундамент которой был заложен при Ленине - прежде всего сплошной национализацией промышленности и устранением демократии. Вместе с тем Сталин уничтожил нэп, последнее детище Ленина, и на месте "диктатуры пролетариата" выстроил государство ненавистной Ленину бюрократии. Преемник в эстафете насилия - "красного террора", арестов политических противников, бессудных расстрелов и пр.? Несомненно. Вместе с тем безжалостность в условиях той "колошматины и смертоубоины" (Б.Пастернак), какой была гражданская война, когда власть большевиков не раз висела на волоске, и такая же жестокость в мирное время - все-таки не одно и то же. Принимая жестокие решения, Ленин сам не был ни злым, ни мстительным человеком. Поэтому при обилии политических противников у него, кажется, вовсе не было личных врагов. Что касается Сталина, то для него врагами-соперниками, подлежавшими уничтожению, были все сколько-нибудь яркие личности в партии, все самостоятельные люди в ее аппарате. "Я согласен с высказыванием Бердяева, - замечает А.Д.Сахаров, - что исходный импульс Ульянова - и большинства других деятелей революции - был человеческий, нравственный. Логика борьбы, трагические повороты истории сделали их действия и их самих такими, какими они стали" 53. К Сталину это можно отнести лишь отчасти и с большой натяжкой. Наоборот: политический антипод Ленина, самый страшный из врагов революции, на рубеже 20-х и 30-х годов совершивший контрреволюционный переворот, после которого строительство социализма пошло по ложному пути. Опять-таки неоспоримо и это: достаточно взглянуть в энциклопедиях на год смерти почти всех сколько-нибудь видных большевиков и командиров гражданской войны - 1937, 1938, - и можно, кажется, ни о чем больше не спрашивать. Вместе с тем... и мы заново пойдем по тому же кругу. Тогда, может быть, следует рассматривать представленные точки зрения как взаимодополняющие и, так сказать, синтезировать их, беря от каждой лишь ее сильную сторону? Что ж, попробуйте дополнить огонь водою... Думается, однако, что вышеизложенное избавляет нас от подобных бесполезных попыток. Обратим внимание: при полной своей противоположности все названные позиции исходят из презумпции "единого" Ленина. Если вести в "условие задачи" тезис о "трех Лениных", если видеть в Ленине основателя двух различных общественных устройств и - с вышеуказанным важнейшим ограничением - предтечу третьего, принципиально отличного не только от первого, но и от второго, проблема "Ленин и Сталин" приобретает совершенно иной вид. Действительно, спросим себя: "великий продолжатель", преемник в насилии - с каким, с которым Лениным соотносятся подобные определения Сталина? Ответ очевиден: исключительно или в основном с Лениным Октября, гражданской войны и военного коммунизма. К Ленину 1921-1923 гг. это имеет отношение лишь постольку, поскольку однопартийная политическая система сохранялась и при нэпе. Если исключить 20-е годы, когда Сталин лишь карабкался на вершину власти и, таким образом, еще не стал вполне самим собою, то с учетом многосторонности Октября и трехэтапности исторической роли Ленина объективное отношение Сталина к революции и к Ленину можно охарактеризовать так. Сталин довел до логического завершения и полного осуществления антикапиталистическую (то есть антирыночную и антидемократическую) направленность октябрьского переворота. Построенная им тоталитарная система явилась естественным продолжением и упорядочением как диктаторского режима, установленного большевиками с первых дней своей власти, так и экономики военного коммунизма. Сталинский "большой террор" возродил идеологию и во много раз расширил практику массового насилия, изначально свойственного большевистскому режиму. Поскольку ведущую роль в построении такого режима и руководстве им сыграл Ленин, Сталин - его порождение, его гипертрофированный политический двойник. В этом смысле он действительно "верный ленинец" и никакого "контрреволюционного переворота" не совершал. Наоборот, сталинская "революция сверху" явилась закономерным продолжением и завершением социалистической революции в России. С другой стороны, диктатура и насилие, противоречиво сочетались в революции с подъемом активности и самодеятельности масс, поощряемой теми же большевиками, тем же Лениным. Что касается нэпа и нэповского Ленина, не говоря уже о Ленине "завещания" и обо всем, что логически вытекало из "коренной перемены всей точки зрения нашей на социализм", то тут Сталин и Ленин в теоретическом плане антиподы, а в политическом - просто враги. Сталин, попирающий сапогами гранит мавзолея, - выразительный и многозначимый художественный символ. Объективно-исторически Сталин как диктатор, как "владыка полумира" и Ленин как вождь Октября при всех существенных различиях между ними представляют в общем одну и тут же тенденцию в социализме; Сталин и поздний Ленин, теоретик мирного, эволюционного, цивилизующего процесса, - представители двух не просто разных, но диаметрально противоположных тенденций: доконвергентной и конвергентной, тоталитарной и плюралистической, обесчеловечивающей и стремящейся иметь "человеческое лицо". В качестве носителей этих двух тенденций они располагаются друг по отношению к другу совсем не так, чтобы слова "продолжатель", "преемник" могли быть тут хоть сколько-нибудь адекватными, тем более исчерпывающими. Сталин умер почти через тридцать лет после Ленина, но исторически он целиком принадлежит той эпохе в развитии человечества, которую преодолевал - по крайней мере, в себе самом - Ленин. Ленин, Сталин - как давно это было, в другую историческую эпоху. Казалось бы, давно пора целиком оставить эти фигуры на попечение архивариусов, историков и исторических романистов. Но нет, не получается. То, что стало достоянием современного мира, нам в России оказалось не по плечу. Так что и сегодня тот и другой - увы, наши современники, хотя и в разных смыслах. Если Сталин наше неизжитое прошлое, то поздний Ленин - отчасти и опосредованно, через нынешний конвергентный социал-капитилизм - будущее, до которого мы и нынче еще не в состоянии дотянуться. Важно понять - почему. Почему так цепко держит нас в руках прошлое, от которого цивилизованный мир ушел вперед на целую эпоху, а лишь переворачивается и опять является перед нами - в новых, еще более омерзительных формах? Почему нам недоступно то, что для других успело стать вчерашним днем? Предопределение и выбор "Россия в обвале" (А.И.Солженицын), Россия в тупике, Россия захлебывается в нечистотах тотального казнокрадства, коррупции, обмана, бандитизма, Россия неудержимо сползает в пропасть "третьего мира". Ни одна из таких констатации не выглядит сегодня мрачным преувеличением. Но ведь наши бедствия и пороки не свалились с неба. Что нас к ним привело? "Мы почему, Иван, такие-то?" - с болью спрашивает жена мужа в повести В.Распутина "Пожар". В самом деле, по какой причине мы такие несчастные и невезучие? Глупы? Бездарны? Ленивы? Беспомощны? Множество фактов в далеком и недальнем прошлом убеждают в обратном. Мы освоили и распахали гигантские пространства. Мы построили мощную промышленность. Мы создали одну из величайших в мире литератур. Мы побеждали во многих войнах, включая ту, что при благодарном внимании всего человечества вели "не ради славы, ради жизни на земле". Мы первыми поднялись в космические выси... Отчего все это осталось в прошлом? А с другой стороны, само наше прошлое - разве можем мы его вспоминать только с гордостью, без ужаса, отвращения и стыда? Масштабы ошибок и злодеяний, нами совершенных, вполне соизмеримы с масштабами наших нравственных подвигов и одержанных нами побед, а может, и перевешивают их на каких-то высших весах. Так какой же злой рок тяготеет над нашей страной и как выйти нам из-под его власти? Рок - подходящее слово. Первое, что нам следует хорошенько усвоить, - это неслучайность большинства наших зол и бедствий, высокая степень их исторической предопределенности. Советская и постсоветская история на редкость логична, она сложилась именно так, как при данных "условиях задачи" и должна была сложиться. Обобщая и отчасти дополняя сказанное, укажу на эти исходные обстоятельства еще раз. Началом всех начал стала для нас Октябрьская революция. Именно она в решающей степени предопределила все главные особенности отечественной истории, по крайней мере, до конца XX века. Так произошло не просто потому, что это была революция, то есть смена одного общественного строя другим. Дело заключалось в самом характере данной революции. У нас ее называют "социалистической". Но социализм, как мы видели, бывает совершенно разный, соответственно и революции, ведущие к тоталитарному и демократическому социализму (когда последний возникает не эволюционным путем, а в результате революционной ломки тоталитарного строя), не могут не различаться между собой столь же сильно. Поэтому во избежание путаницы правильнее было бы отказаться от термина "социалистическая революция", и насильственные революции типа Октябрьской именовать, по Марксу и Энгельсу, "коммунистическими", а "бархатные" революции 1989 г. в Чехословакии, Польше и им подобные - "демократическими". Та предопределенность, о которой идет речь, есть свойство и результат именно революции коммунистической. Вот главные направления ее деспотического воздействия на последующий ход вещей. Октябрьская революция предопределила характер, ход и современные результаты экономического развития страны. Ликвидируя частную собственность и рыночные отношения, она как бы вынула из российской экономики пружину - источник и стимулятор ее органического саморазвития. Тем самым она породила те тенденции к безбрежной расточительности, преимущественно экстенсивным формам хозяйствования, низкой эффективности, неконкурентоспособности и застою, которые на десятки лет станут определяющими чертами советского народного хозяйства и будут лишь усилены нынешним российским суррогатом рынка. Нэп явился небольшим по своей протяженности и лишь относительным оазисом на этом каменистом и иссушающем пути, а то, что мы наблюдаем теперь, с особой наглядностью демонстрирует, сколь разрушительной, самоубийственной оказалась предпринятая в 1917 г. попытка оспорить многовековой хозяйственный опыт человечества. Катастрофическое падение промышленного и сельскохозяйственного производства, тотальное разграбление всех видов нашего национального достояния, обеднение большей части народа, и раньше жившего весьма скудно, - все это в конечном итоге расплата за несчастную самонадеянность "героев Октября". Октябрьская революция целиком предопределила специфику советской государственности. Установив под именем "диктатуры пролетариата" однопартийную, моноидеологическую политическую систему, она с корнем вырвала те побеги демократии, что столь бурно стали прорастать в послефевральской России, и за считанные месяцы создала коммунистический вариант тоталитарного строя, с незначительными модификациями просуществовавший, как минимум, до перестройки. Выхолостив или вовсе ликвидировав любые формы контроля населения над властью, она лишила страну начатков гражданского общества, а само общество - воли, самостоятельности, самоуважения, ответственности, инициативы, гражданской активности, превратила его в покорную обстоятельствам аморфную массу, молчаливо наблюдающую за тем, как ее же насилуют и грабят. Фактически это было политические и духовное умерщвление общества, полное поглощение его государством. Нынешняя российская псевдодемократия консервирует и эксплуатирует эти свойства общества, продукт многодесятилетнего существования тоталитарного строя, и является видоизмененным продолжением последнего. В этом смысле она тоже, как и нынешний псевдорынок, своим происхождением в конечном счете обязана именно Октябрю. Октябрьская революция предопределила появление нового господствующего класса - вместо тех, что уничтожила она сама и в опровержение ее притязаний на создание в стране социально однородного, бесклассового общества. Таким новым господствующим классом стала коммунистическая бюрократия, "номенклатура". Логика его возникновения была проста и неотвратима. Устранив рынок и демократию и тем самым, прервав (как минимум, подорвав и деформировав) процесс эволюционного саморазвития общества, революция резко усилила зависимость всех жизненных процессов от внешнего управления ими. Отсюда - неизбежность формирования того, что впоследствии будет названо "командно-административной системой", ее постоянно растущий удельный вес и распространение на все, без исключения, сферы общественной и частной жизни. Отсюда - непрерывное гипертрофированное разбухание аппарата управления, его численности на всех этажах партийно-государственной иерархии, его реальной и мнимой значимости. Отсюда - неизбежное и быстрое превращение коммунистического чиновничества из обычной профессиональной группы, выполняющей в системе общественного разделения труда одну из необходимых, но равноправных с другими функций, в самодовлеющую социальную силу, в особый, привилегированный правящий слой, удовлетворяющий - за счет остального населения - прежде всего собственные корпоративные и личные интересы. Сбылось предсказание Бакунина, писавшего (в книге "Государственность и анархия", 1873), что "бывшие работники", "лишь только они сделаются правителями и представителями народа", как "перестанут быть работниками и станут смотреть на чернорабочий мир с высоты государственной, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом. Тот, кто усомнится в этом, совсем не знаком с природою человека" 54. Таким образом, вопреки общемировой тенденции к размыванию классовых различий тоталитарный социализм явился новой формой классового общества, продлил жизнь этому историческому анахронизму. Политической основой господства "нового класса" (термин М.Джиласа) явилась "частная собственность на управление" (эту тему на протяжении многих лет основательно разрабатывал Л.В.Карпинский), экономической - распоряжение государственной собственностью, фактически владение ею. Анонимное, юридически никак не оформленное, это корпоративное владение, не налагая на фактических собственников никакой хозяйской ответственности, ни персональной, ни коллективной, имело, однако же, вполне четкое материальное выражение - самочинное присвоение бюрократией непропорционально большой доли национального дохода (с распределением ее затем соответственно номенклатурной "табели о рангах"). В этом смысле осуществленная революцией национализация частной собственности объективно, независимо от намерений тех, кто ее проводил, явилась не чем иным, как созданием материальной базы для появления и всевластия "нового класса". Ту же роль сыграли коллективизация и индустриализация. В период перестройки, то есть проведенного тем же "новым классом" преобразования полуразложившегося тоталитарного строя в то, что я называю "номенклатурным капитализмом", корпоративное обладание госсобственностью стало "естественным" основанием для номенклатурной приватизации. Благодаря переходу в частные руки таких основных массивов национального достояния, как природные богатства страны и созданные трудом многих поколений средства производства (то есть ценностей неизмеримо больших по сравнению с национальным доходом), масштабы номенклатурного присвоения увеличились во много раз, а само оно, будучи узаконено, существенно изменилось как по форме, так и по содержанию. Тем не менее "новый класс" не исчез; пополнившись проворными выходцами из других общественных групп, он трансформировался в класс "новых русских" - сплав тотально коррумпированного чиновничества с глубоко криминализованным предпринимательством. Объективно-исторически эти люди - законные наследники Октября, хотя по большей части и отрекаются от родства с ним. Между прочим, их выход на сцену - подтверждение старой поговорки: гони природу в дверь - она войдет в окно. Революция, которая начала "изгнанием помещиков и изгнанием российских капиталистов" (Ленин. "О нашей революции"), кончила тем, что естественным ходом вещей привела к возникновению новой генерации "российских капиталистов", коим и подарила страну. Разница в том, что прежние что-то создавали, а эти только расхищают, паразитируя на бывшей госсобственности и нынешнем госбюджете. Октябрьская революция предопределила, наконец, отсутствие в стране политической оппозиции, более или менее значимой и организованной "второй силы". Как уже отмечалось, захватив бразды правления, большевики сделали все возможное, чтобы немедленно ее устранить, а затем создать такое общественное устройство, которое бы исключало возможность ее возникновения и в дальнейшем. Тем самым была обеспечена прочность системы но, одновременно, и ее неспособность к сколько-нибудь существенным прогрессивным переменам - иначе как сверху, в интересах правящего слоя. А этот слой был, в общем, доволен положением и не имел подобных интересов. Итак, приходится констатировать чрезвычайно высокую степень зависимости всей советской и постсоветской истории от ее октябрьского начала. Валерий Брюсов попал в самую точку, связав октябрьскую тему с идеей предопределения, рока: Ты постиг ли, ты почувствовал ли, Что, как звезды на заре, Парки древние присутствовали В день крестильный, в Октябре? Мы имеем возможность постичь это в полном объеме... Впрочем, быть может, не в Октябре как таковом дело? Есть люди, оспаривающие его особую, во всех смыслах роковую роль в отечественной истории XX века. Их возражения сводятся к трем основным версиям. Первая состоит в том, что Октябрьская революция в этом отношении не оригинальна, во всяком случае, не уникальна: предопределив дальнейшее, сама она в такой же степени была предопределена совокупностью предшествовавших исторических обстоятельств и стала, разве что очередным звеном в цепи предопределенности, тянущейся откуда-то из глубины веков. Вторая непосредственно, так сказать, через голову Октября, выводит своеобразие советского и постсоветского строя из русского национального характера и более или менее отдаленного прошлого страны. Третья парирует тезис о предопределяющем значении большевистского переворота указанием на альтернативный характер пооктябрьского развития. Эти соображения заслуживают внимания, но все они, в свою очередь, могут быть оспорены. По пункту первому: не следует путать предопределенность с детерминацией, исторической обусловленностью. Нет сомнений, Октябрьская революция произошла в силу ряда веских причин, часть из которых относилась к конкретным обстоятельствам переживаемого страной момента, другую составляли причины более общего порядка. Среди последних - нахождение России (во всех отношениях - географическом, историческом, экономическом, цивилизационном) между Западом и Востоком и вытекающее отсюда совмещение в ней сразу нескольких общественных укладов - от архаических до вполне современных, а соответственно и самых различных источников революционной энергии. Бедственное положение крестьянского большинства населения, ради "земли и воли" готового к наиболее разрушительным формам социального протеста, сплеталось с организованностью и боевитостью пролетариата крупных промышленных центров и с традиционной народнической ориентацией интеллигенции, пропитанной идеями европейского социализма. Все это создавало такую гремучую смесь, которая только и ждала своего часа взорваться Великой Евразийской революцией (как я и называю про себя двухчастную - Февраль плюс Октябрь - русскую революция 1917 года). Однако, повторяю, объективная обусловленность исторического события вовсе не тождественна его неизбежности. Чтобы оно могло произойти, объективные причины должны были дополниться некоторыми обстоятельствами субъективного порядка. "В нашем случае" на первое место должны быть поставлены два таких фактора: с одной стороны, соглашательская политика эсеро-меньшевистского большинства в Советах, добровольно отказавшегося от власти и политической самостоятельности в пользу крупного капитала и тем резко усилившего большевизацию масс, с другой - Ленин. Достаточно вспомнить, какую бешеную энергию развил этот человек, чтобы буквально принудить своих сподвижников к захвату власти, как станет совершенно очевидно: не будь во главе большевиков Ленина (а это, что ни говори, фактор более или менее случайный), не было бы и Октябрьской революции - при полном наборе всех прочих условий. Так обстоит дело с предопределенностью Октября. По пункту второму. Если соображения о нашей особой национальной предрасположенности к тоталитаризму стоят недорого (вспомним итальянцев при Муссолини, немцев при Гитлере, испанцев при Франко, китайцев при Мао и т.п.), то указания на его давние корни в русской истории имеют некоторый резон. Антирыночная и антидемократическая направленность Октября объяснялась, конечно, не только приверженностью марксистским догмам. Едва ли революция могла с такой бесшабашностью замахнуться на основополагающие, проверенные мировым опытом средства развития, если бы сами они к тому времени получили у нас достаточное развитие. Но этого-то как раз и не было. Сфера действия рыночных отношений была в России резко ограничена - как общинным принципом землепользования и в значительной части натуральным характером крестьянского хозяйства, так и полукрепостническими, безденежными формами обмена и вознаграждения за труд (отработки, издольщина и пр.). Основным же институтам демократии у нас и вообще была без году неделя. Однако тут же приходит в голову сколько угодно встречных доводов. Как бы то ни было, но до "военного коммунизма" частную собственность у нас никто не отменял, а торговлю не объявлял государственным преступлением. Не стоит забывать и о том, что не кто иной, как Ленин называл послефевральскую Россию самым демократическим из европейских государств. Так что, когда, не замечая ни Октября, ни Февраля, легко перепрыгивая через целые столетия, ведут родословную сталинского режима прямиком от Ивана Грозного или Тамерлана, это может иметь некоторый художественный интерес, но очень мало исторического смысла. Теперь - к пункту третьему. Тут есть элемент недоразумения. Оспаривать октябрьскую предопределенность ссылкой на альтернативность советской истории имело бы смысл лишь перед теми, кто полностью отождествляет предопределенность с безальтернативностью. Однако предопределенность в истории - не газовая камера, убивающая все живое. Она более похожа на тюрьму для пожизненно заключенных, где, пока узник жив, для него, как для графа Монте-Кристо, еще не все потеряно. Альтернативность исторического процесса не исчезает начисто никогда, но она может усиливаться, а может и ослабевать. Демократия ее усиливает, раздвигает границы исторического выбора, диктатура, тем более деспотия, их сужает - в чем, собственно, и выражается фатум в истории (если не затрагивать глобальных проблем). В целом "пучок альтернатив", порожденный Февральской революцией, оказался весьма широк, и все они были достаточно реальными. Октябрь же - и в этом его поистине роковая роль в отечественной истории - резко его сузил. То, что Февраль в этом отношении дал России, Октябрь отнял. Время от времени на дороге, по которой катилась советская история, более или менее зримо обозначались кое-какие развилки. Самой значительной и многообещающей из них стал, как мы видели, 1921 год, прорыв к нэпу. Затем - спор между Бухариным и Сталиным, чья победа, "великий перелом", еще в большей степени, чем Октябрь, лишала страну свободы поиска и выбора (мысль М.Я.Гефтера). Но даже и при Сталине, в чрезвычайных обстоятельствах великой войны, наметилась тенденция к некоторой эмансипации народа, правда, после победы быстро задавленная кремлевским тираном. Далее, хрущевская "оттепель", XX съезд, разгром группы Маленкова, Молотова и др., смещение Хрущева, несостоявшаяся "косыгинская" реформа 1965-1968 гг. - все эти проявления борьбы сталинистов с "умеренными" знаменовали собой кризис системы и тот выбор, который посему пришлось делать высшему партийному руководству между двумя моделями тоталитарного строя - сверхжесткой сталинской и сравнительно мягкой брежневской. Таким образом, какой-то элемент альтернативности присутствовал в нашей истории, можно сказать, всегда. Беда в том, что его значение нередко снижалось до исчезающе малых величин, сами альтернативы по вероятности их осуществления находились обычно в столь же разных весовых категориях, как слон с мышью, а рамки выбора даже в лучшие времена сплошь и рядом бывали крайне узкими. Перестройка их значительно расширила, одновременно, хоть и, не уравняв, но несколько сблизив шансы различных вариантов развития. Эта развилка нашей историии еще совсем свежа в памяти, но она столь важна, что о ней лучше отдельно. Альтернативы перестройки На пороге перестройки перед нашей страной встал вопрос, не только не снятый и поныне, но, наоборот, заостренный результатом ее развития (малоподходящее слово) на протяжении последующих полутора десятков лет. Говоря словами Пушкина, это вопрос "куда ж нам плыть?", а если прозой, то на какой тип общественного устройства ориентировать нам, российскому обществу, свой нынешний исторический выбор. Правда, многие люди и по сию пору еще пребывают в убеждении, что тут нет проблемы. Выбор прост: социализм или капитализм? - третьего не дано. В своих предпочтениях эти люди расходятся между собой очень сильно. Существует довольно многочисленная группа экономистов, политиков, публицистов, оказавших весьма значительное влияние на современное общественное сознание (назову хотя бы Е.Гайдара, А.Чубайса, Л.Пияшеву А.Стреляного, Л.Тимофеева, Н.Шмелева), которые считают себя либералами и, не смущаясь катастрофическими результатами "курса реформ", отвечают с незыблемой твердостью: капитализм. И есть другая, вероятно, не меньшая, группа политиков и журналистов различных левых толков (в качестве знаковой фигуры ее представляет, например, лидер КПРФ Г.Зюганов), которая им возражает: социализм. Несмотря на полярность ответов, сама по себе дилемма социализм или капитализм ни у тех, ни у других не вызывает сомнений, что и является, на мой взгляд, их общим глубочайшим заблуждением. Ибо дилемма эта по всем статьям ложная. Во-первых, нет социализма вообще. Как показывает опыт наших 20-30-х годов, уже тогда, сменяя друг друга, под таким названием реально существовали два различных общественных строя: доконвергентный, последовательно тоталитарный социализм в форме военного коммунизма, затем сталинской системы и "другой социализм" - нэповский, тоталитарно-рыночный, доконвергентно-конвергентный. Кроме них, как гипотетическая возможность намечался, а позднее и складывался третий социализм - последовательно демократический, конвергентный. Складывался сначала в теории, в виде прогностической модели (выступления О.Шика и других провозвестников "пражской весны" 1968 г., ряд работ А.Д.Сахарова 70-х годов), а в дальнейшем, после прокатившейся в 1989 г. по ряду бывших соцстран волны бархатных демократических революций, - и на практике. В совокупности получается, что под титлом социализма выступают, - если не считать всякого рода частичных видоизменений и перелицовок, - три принципиально различных типа общественного устройства. Каждый из них имеет в виду интересующая нас дилемма? Во-вторых, точно так же нет и капитализма вообще. Провозглашая свой капиталистический идеал, наши "либералы", похоже, не уяснили для себя, о каком капитализме они толкуют. Если о старом, доконвергентном (а именно это вроде бы вытекает из частных ссылок на "период первоначального накопления"), то подобное направление мыслей - не более как реакционная утопия, ибо мир ушел от такого состояния давно и безвозвратно, для России же это "накопление" обернулось лишь чудовищным по своим масштабам расхищением, растранжириванием ее национального достояния. Если же имеется в виду современный конвергентный "капитализм с человеческим лицом", то ничего от него в нынешней России нет и в помине, да и вектор "курса реформ" обращен в действительности совсем в другую сторону - достаточно вспомнить столь популярные у нас, сколь невозможные нынче на Западе, насмешки над понятием социальной справедливости. А главное, от "социализма с человеческим лицом" такой капитализм отличается очень мало; это, в сущности, синонимы; провести между ними разграничительную линию почти так же затруднительно, как между псом и собакой. Вернее сказать, некоторое различие имеется, но оно относится в основном не к итогу, то есть не к характеру соответствующих систем, а к процессу их возникновения и к социально-исторической почве, на которой они вырастают: в то время как первый есть продукт глубокой социализации, социал-демократизации капиталистического строя, второй - демократизации и коммерциализации (либерализации) тоталитарно-социалистических структур. Иного пути к современному капитализму, нежели через демократический социализм, для подобных структур не существует, как бы ни претило нашим либералам это слово, как бы ни оскорбляло их антисоциалистический радикализм. По щучьему веленью, по моему хотенью можно перепрыгивать из одной эпохи в другую только в сказке. Итак, постановка вопроса "социализм или капитализм?" оказывается, на поверку, совершенно бессодержательной. Подобного выбора для нашей страны, как впрочем, и для любой другой, не было, и нет. Не больше смысла и в реставраторских мечтаниях (или, напротив, угрозах). Когда слышишь от наших ли политологов или из уст западных политиков и дипломатов, что перед Россией сейчас два пути: назад, в эпоху застоя, или вперед, следуя курсу реформ, можно сразу выключать телевизор, ибо ничего более пустого, чем такие речи, далекого от реального исторического выбора наших дней просто невозможно и придумать. Но если не социализм или капитализм и не назад или вперед, то каков же в действительности этот выбор? Вернее, тут два вопроса. Первый: из каких объективных возможностей должна была делать его начинавшаяся перестройка? Второй: что сталось с ними к настоящему моменту, и каково теперь содержание проблемы выбора, этой поистине главной для нашего общества из всех его бесчисленных проблем? Ответ на первый вопрос, мне кажется, достаточно внятно подсказан историей, прежде всего нашей собственной - с ее предопределенностью Октябрем и вытекающим отсюда пучком альтернатив. Это был уже известный нам трезубец: тоталитарный социализм той или иной модели, смешанный социализм типа нэпа и демократический социализм по программе Сахарова, с первичным прообразом в виде "пражской весны". Поскольку реализована в СССР в тот момент была лишь первая, тоталитарная возможность, а две другие представляли собой лишь потенции, то список теоретически мыслимых перспектив советского строя должен был, кажется, исчерпываться следующими тремя: продолжение жизни тоталитарного строя, трансформация его в социализм смешанного типа или - при более радикальном развитии событий - замена демократическим социализмом. История, однако, перечеркнула все три варианта, избрала четвертый, в данных условиях наиболее для нее логичный, хотя, скорее всего, никем тогда не предвиденный. Но о нем - чуть позже, сначала надо уяснить себе, почему не состоялся ни один из названных трех. Ну, что касается тоталитарного социализма, то тут вроде бы дело ясное: он был даже не в кризисе, а в глухом тупике. Подобно своим престарелым руководителям, система находилась в состоянии маразма и не устраивала уже никого: ни народ, озлобленный многочасовыми очередями в почти пустых магазинах, ни правящий слой, чьи амбиции не удовлетворяло медленное карабкание по ступенькам служебной лестницы, а аспекты простирались намного дальше куцых и жестко ранжированных номенклатурных привилегий. Дальше так продолжаться уже не могло, а с другой стороны, никакими ресурсами эволюционного самоизменения тоталитарная система не располагала, так сказать, по определению. Значит, ей, кажется, не оставалось ничего другого, как сойти со сцены, очистив место для одного из двух вышеназванных альтернативных общественных устройств. Относительно более легкой для советского строя могла быть трансформация "чистого" тоталитаризма в смешанный тоталитарно-рыночный строй: допущение частной собственности и свободной конкуренции при сохранении в руках государства базовых отраслей народного хозяйства и нерушимости однопартийной моноидеологической политической системы. Помимо опыта нэпа и возможности опереться на Ленина как теоретика "другого социализма", переход к такому варианту развития мог быть дополнительно мотивирован и тем, что сходное направление имели преобразования, примерно в то же время, с конца 70-х годов, проводившиеся китайскими коммунистами во главе с Дэн Сяопином, и уже приносившие Китаю значительные хозяйственные успехи (удвоение к концу 80-х годов объема ВВП, решение извечной продовольственной проблемы и пр.). Однако существовали весьма веские причины, по которым советское руководство отчасти не смогло, отчасти не захотело пойти таким путем. Почему не смогло? Потому, что подобное преобразование способна была позволить себе лишь твердая, волевая, уверенная в себе власть, не растерявшая веры в правоту своих идей и осуществимость своих целей, достаточно авторитетная в народе. Только такая власть могла питать надежду, что она сумеет сохранить контроль за ходом событий, что выпущенная на свободу рыночная стихия не вырвет штурвал у нее из рук. Ничем подобным Брежнев и его преемники похвастаться не могли. Хотя власть их была по-прежнему безраздельной, но внутренне рыхлой и бессильной, никем не уважаемой, не внушавшей ни веры, ни страха, державшейся больше привычкой. "Марксизм-ленинизм" этот режим исповедовал чисто ритуально, а по существу был совершенно безыдеен. Что касается народа, то в его жизни коммунизм и КПСС остались лишь в качестве излюбленных тем для анекдотов. При таком состоянии умов и таком отношении народа к власти сохранить контроль над страной для КПСС было гораздо труднее, чем РКП(б) или КПК. Стоило открыть еще и экономические шлюзы, как вся система могла и вовсе пойти вразнос. Теперь о том, почему наша номенклатура не только не могла, но и ни за что бы не захотела пойти нэповско-китайским путем. Потому что в отличие от аскетических, одетых в униформу китайских партаппаратчиков, как и от полуголодных, одетых во что попало большевиков 1921 года (А.Д.Цурюпа, нарком продовольствия, известен был тем, что от недоедания с ним случались обмороки) это был, как уже говорилось, класс-господин, класс-собственник, коллективный хозяин страны, коллективный эксплуататор остальных, непривилегированных социальных слоев. Нормальная рыночная реформа, которая уравняла бы всех граждан страны в их правах на национальное достояние, создала бы их экономической деятельности действительно равные стартовые условия, была этому классу решительно ни к чему. Его устраивала только такая реформа, которая позволила бы ему удержать за собой и распределить между собою уже в виде частной собственности все, чем прежде его члены только управляли в качестве государственных служащих. Например, директору завода, капитану торгового судна и управляющему нефтепромысла стать владельцами или хотя бы совладельцами этого завода, корабля, промысла. А те, кто раньше на том заводе стоял у станка или у чертежной доски, могут стоять дальше - до тех пор, пока новый работодатель не распорядиться их судьбой как-то по-иному. Понятно, что это был бы уже совсем не нэп и не китайский вариант, даже если бы в политическом плане новые собственники и согласились признать над собой чью-то диктаторскую власть. Переходя к демократическому социализму, последней из трех, казалось бы, наиболее вероятных перспектив перестройки, вернее, к выяснению того, почему и на сей раз она не стала реальностью, отмечу прежде всего, что только тогда, во второй половине 80-х годов, она впервые в советской истории стала у нас предметом открытого обсуждения и обрела определенные шансы на осуществление. В 20-е годы она была лишь гипотетической возможностью. Первые шаги к выработке идеи демократического социализма были сделаны у нас в 60-е годы (начавшиеся, впрочем - если иметь в виду исторический период, - за несколько лет до своего календарного начала). Раньше это произойти не могло - не только из-за свирепости террористического режима, но, главное, потому, что до той поры тоталитарная система еще находилась в стадии становления, на восходящей линии своего развития и тем самым питала какие-то общественные ожидания. К началу 50-х годов они полностью выветрились. Будучи окончательно достроена, эта система быстро стала обнаруживать свою мертвенность и бесперспективность. Чутьем художника уловив это важнейшее ее свойство, Твардовский воплотил его в гениально найденном образе царства мертвых (я имею в виду уже первый, запрещенный вариант его поэмы "Теркин на том свете", весна 1954 г.). Знаменательно совпав по времени, смерть Сталина, и все более явный кризис системы дали мощный толчок общественному сознанию, заставили его постепенно очнуться от четвертьвекового летаргического сна. 60-е годы - особое время в советской истории, одно из немногих (наряду с нэпом и первыми годами перестройки) живых времен на ее общем то кровавом, то безжизненном фоне. Время, когда после длительного небытия у нас вновь как активная сила появилась интеллигенция, то есть независимо мыслящие и поступающие, самостоятельные люди, с чувством собственного достоинства, с подлинной гражданской ответственностью и активностью, когда они стали по-своему, по-разному размышлять на всевозможные общественные темы. Многие из таких тем были в разной степени далеки от собственно политической проблематики, и все же если попытаться в немногих словах определить общее содержание и направление духовной жизни эпохи, то это были поиски альтернативы существующему порядку вещей. Возрождающееся общество совершенно стихийно, неорганизованно начинало нащупывать демократическую альтернативу тоталитаризму, а затем и искать ее все более сознательно и настойчиво. Поначалу эти поиски шли в общем русле идей XX съезда, официально-партийной критики культа личности, но между теми и другими уже изначально существовал расширяющийся зазор, перераставший в противостояние. Оставляя в стороне его многоразличные конкретные проявления, можно сказать так: коренное различие заключалось в двух основных пунктах. "Критика культа личности" не была отрицанием тоталитарного строя - лишь попыткой перевести его в более мягкую, более эластичную форму; обществу же нужно было нечто гораздо большее. Это - во-первых. Во-вторых, хрущевская "оттепель" улучшила систему традиционным для нее путем, а именно исключительно сверху. Так действовали все наши правящие реформаторы - как до 1917 года, так и после - от Ленина до Гайдара. Но способ действия, вполне годившийся для построения репрессивных диктатур (как сталинская "революция сверху"), любые благие начинания, в конечном счете, закономерно обрекал на неудачу. Огромным минусом нэпа было то, что он был дарован властью, - в противном случае его не так легко было бы убить. А тут - "бог дал, бог взял". В свою очередь такое же огромное преимущество 60-х годов заключалось в том, что реформаторская идея демократической альтернативы прорастала, пробивалась на сей раз именно снизу, как продукт общественной инициативы, - несмотря на ожесточенное противодействие властей. Только это и могло давать надежду на ее осуществление если не сейчас, то в будущем. Судьба программы Сахарова До перестройки идея демократического социализма прошла у нас в своем развитии два основных этапа. Первый - с середины 50-х до конца 60-х годов - можно назвать подготовительным. Никакой цельной формулировки, а тем более - выражения в виде программы эта идея тогда еще не получила, разве что вырисовывались отдельные ее элементы. Но это был период развернутого наступления правды на давно и прочно сложившуюся официальную ложь. Под флагом критики Сталина, но все дальше выходя за ее предустановленные рамки, начался и пошел чрезвычайно интенсивный процесс переоценки существующего строя, критического пересмотра всех сколько-нибудь важных звеньев официальной легенды о действительности и целого массива связанных с нею представлений, образов, авторитетов и пр. Средоточием критических умонастроений интеллигенции, весьма широко разлившихся в ту пору, нашедших свое выражение не только в литературе, но и в живописи, кино, театре, в деятельности творческих союзов, в общественных науках, в гражданской активизации физиков, биологов и др., стал журнал Твардовского "Новый мир", а своего рода знаменем - творчество и непреклонная нравственно-политическая позиция А.И.Солженицына, которому только этот журнал и давал выход к читателю. С середины 60-х годов, когда, сместив Хрущева, брежневское руководство предпринимает частичную реабилитацию Сталина и демонстрирует готовность восстановить практику политических репрессий, эти умонастроения становятся уже не только объективно, но и сознательно оппозиционными. Вторжение в Чехословакию, последовавший за ним разгром "Нового мира" и ряда более локальных очагов независимой мысли окончательно определили взаимоотношения власти и демократически настроенной интеллигенции. Первый период уступил место второму. На этом - диссидентском - этапе оппозиционные настроения радикализируются настолько, что уже не умещаются в рамках легальных средств выражения; особое значение приобретает самоиздат, который и становится основным полем обсуждения проблем демократической альтернативы. Центральной фигурой становится академик А.Д.Сахаров - и как правозащитник и как теоретик конвергентного, демократического социализма. В его работах 70-х идея "социализма с человеческим лицом" впервые приобрела характер теоретической концепции и политической программы. Исключительную важность имела уже исходная теоретическая посылка ученого - четко проведенное разграничение двух принципиально различных общественных систем, лишь по терминологическому недоразумению объединяемых в некий несуществующий "социализм вообще". Правда, к такому разграничению Сахаров пришел не сразу. И пока в том, что обозначается словом "социализм", он не увидел незаконного совмещения совершенно разных типов общественного устройства, и столь же неосновательной претензии "реального социализма" на отождествление с социалистическим идеалом, он мог говорить (в "Размышлениях о прогрессе...", 1968) о "нравственной привлекательности идей социализма", о том, что "доказана жизнестойкость социалистического пути", а свою политическую позицию оценивать так: "по существу взгляды автора являются глубоко социалистическими". Все то ужасное, что было свойственно "террористической системе сталинизации" и что в смягченном виде возрождала послехрущевская власть, автор "Размышлений" воспринимал как некую аномалию, отступление от норм социалистического строя. Потребовалось известное время, чтобы ученый пришел к мысли, что сами эти нормы аномальны и что пороки советского строя вполне отвечают его природе: "До сих пор социализм всюду неизбежно означал однопартийную систему, власть алчной и неспособной бюрократии, экспроприацию всей частной собственности, террор ЧК или ее синонимов, разрушение производительных сил и последующее их восстановление и развитие ценой непомерных жертв народа, насилие над свободой совести и убеждений... Фатально ли это? Не знаю. Но что несомненно - полная национализация всех средств производства, однопартийная система насилия над убеждениями неизбежно приводят к тоталитаризму" 55. Соответственно, Сахаров теперь уже не может больше употреблять термин "социализм" без определений, в которых для него, собственно, и заключается суть каждого из двух "социализмов", противоположных по своим системообразующим свойствам. Один из них он именует "советским тоталитаризмом", "тоталитарным обществом", "тоталитарно-социалистическим обществом", "тоталитарно-социалистической системой", а государства с таким строем - "тоталитарными странами", "тоталитарными империями". Этому общественному устройству он противополагает то, что еще до него было названо "социализмом с человеческим лицом" и что сам он предпочитает называть "плюралистическим" социализмом прообраз которого - в отличие от "антиплюралистических условий нашей страны" - видит в тенденциях "пражской весны" 1968 года. "Пражская весна" оказала глубокое воздействие на Сахарова, как и на многих его современников во всем мире. Она продемонстрировала два важнейших факта, мимо которых не могла пройти живая теоретическая мысль. Первый: была доказана возможность и реальность - на базе вроде бы тех же социалистических ценностей - принципиально иного общественного устройства. Второй: полнейшая несовместимость этих двух социализмов. Если с капитализмом (включая американский империализм) советский режим готов был находиться в отношениях мирного сосуществования и даже разрядки, то "социализм с человеческим лицом" он воспринял как самого лютого врага, как самую страшную опасность, которую надо было во что бы то ни стало задавить в зародыше. И пустил в ход танки. После Праги говорить о социализме, не уточняя, о каком, можно было уже только по недобросовестности или по инерции (как и о нынешнем капитализме судить по "Капиталу"). Инертность мысли - штука массовидная и труднопреодолимая, но Сахаров не принадлежал к инертным умам. Не входя в подробное изложение его программы, во всех своих деталях пропитанной идеями демократизации общества, политической, экономической и интеллектуальной свободы, ограничусь еще всего одной выдержкой, где ученый резюмирует ее общий смысл, формулирует те основополагающие принципы, на которых она построена: "Моим идеалом стало открытое плюралистическое общество с безусловным соблюдением основных гражданских и политических прав человека, общество со смешанной экономикой, осуществляющее научно регулируемый всесторонний прогресс". Правда, в программе Сахарова оставалось довольно много белых пятен; ряд положений, особенно в экономической сфере, был недостаточно детализирован и аргументирован; построенную на предложенных основаниях общественную модель еще довольно трудно было увидеть в качестве самодостаточной и самодвижущейся системы, но все же это был гигантский шаг вперед. Идея поистине спасительная, выражавшая наши главные исторические потребности. Идея, которую многие десятилетия подспудно выращивала страна, обретала отчетливые очертания, превратилась в конкретную политическую цель. Вопрос, однако, заключался в том, как этой цели достигнуть и, главное, кто, какая общественная сила захочет и сможет взяться за ее осуществление. Прошло еще примерно десять лет, прежде чем начавшаяся перестройка могла - и, кажется, была бы должна - вспомнить о программе Сахарова, тщательно ее обсудить и, внеся необходимые дополнения и коррективы, начать претворять ее в жизнь. Ничего подобного, к сожалению, не произошло. Почему? Наиболее внятный ответ дал 1989 год. Этот год, год 200-летия Великой французской революции, не с чем сравнивать в мировой истории, разве что с европейским 1848 годом, да и тот был не настолько впечатляющ. Тоталитарные Бастилии рушились, как карточные домики. Чуть ли не по всему социалистическому миру - от Китая (студенческое восстание в Пекине) до ГДР (падение Берлинской стены) прокатилась тогда мощная волна народных движений. В большинстве европейских стран советского блока они вылились в антитоталитарные демократические революции, притом только в Румынии да отчасти в ГДР, где коммунистические правители попытались усмирить народ военной силой, пролилась кровь. В остальных случаях (Венгрия, Чехословакия, Польша) это были "бархатные" революции, выразившиеся в исключении из названий республик эпитета "социалистическая", из конституций - статей о руководящей роли компартий, главное же - в мирном переходе власти в руки оппозиционных сил. Это, как минимум, лишало партийную бюрократию ее кастовых привилегий, монополии на обладание властью и собственностью и действительно, не на словах, а на деле, открывало в каждой из этих стран путь к созданию демократического правового государства с полноценной рыночной экономикой, дающей простор развитию любых форм собственности, и с качественно новой системой социальных отношений, обеспечивающей равные стартовые условия для всех членов общества. А это и означало процесс преобразования тоталитарного социализма в демократический - независимо от того, называлось ли это словом "социализм", вызывавшим у граждан этих стран дурные воспоминания, или чем-то вроде "социал-капитализма", или просто капитализмом. Ведь "просто капитализм" мог быть в таком случае лишь современным, то есть биполярным и конвергентным, капитализмом, с определенным балансом и взаимосближением в нем либерально-консервативного и социал-демократического начала. По-иному обернулось дело в стране, давшей всем этим переменам в социалистическом лагере", исходный, разрешающий импульс. Наш 1989-й тоже был революционным. Волны антитоталитарной революции накатывают одна за другой, каждая выше предыдущей. Выборы на Первый съезд народных депутатов. Митинги в поддержку независимых кандидатов, жаркие телевизионные дебаты, новые, по большей части молодые лица, страстные, смелые речи. Номенклатура как-то стушевалась, в стране - психологически - что-то вроде двоевластия и предощущение больших перемен. Первый съезд. Буря страстей. Очереди у микрофонов, звенящие натянутой струной голоса, гордые, гневные, никогда не слыханные слова: "Меня послали сюда... тысячи избирателей моего округа. Вы не смеете лишать их слова!" О, какой горячий отклик встречали они в стране, на две недели безотрывно прильнувшей к телеэкранам! Чуть ли не по любому вопросу - яростная борьба демократов с партократами. Последних немного больше - "агрессивно-послушное большинство" (Ю.Афанасьев), откровенно дирижируемое президиумом. Ценой огромных усилий они берут реванш за свои предсъездовские поражения. Но не успевают порадоваться победе, как поднимается вал шахтерских забастовок. Рабочий класс, именем которого номенклатура всегда прикрывала свое господство, впервые за многие десятилетия недвусмысленно и грозно показал ей кулак. Летом - забастовки, осенью - нечто столь же невиданное и непредставимое: полумиллионные (и больше) шествия и митинги москвичей с покушением, как думалось, на самую основу системы - требованием отмены 6-й статьи Конституции (о руководящей роли КПСС). Режим сотрясается и, кажется, готов рассыпаться в пыль и прах, но в отличие от своих центральноевропейских подобий, и в 1989-м, и в 1991 году, когда после провала ГКЧП дела его вроде бы совсем плохи, ему все же удается - правда, поменяв внешность - устоять на ногах. Каким образом, почему? Почему программа Сахарова осталась невыполненной, почему демократическая альтернатива реализовалась в нашей стране? Почему наша революция оказалась подобна грозе, которая походила, погремела где-то рядом, но так и не пролилась живительным дождем? Ловкость рук Горбачева? Предательство Ельцина? Смерть А.Д.Сахарова? Да, все это не сбросишь со счётов. Дело давнее, и отставленный, полуопальный инициатор перестройки на фоне разложения и бесчинств нынешних российских властей смотрится уже несколько иначе. Но ведь именно благодаря его грубому нажиму (самочинное, вопреки регламенту, председательствование на I съезде, издевательски перевернутая повестка дня - сначала выборы, потом отчет, затыкание рта Сахарову и пр. и пр.) партократии удалось тогда сбить революционную волну и удержаться у власти. А послеавгустовский сговор Ельцина с той же партократией, только уже проигравшей! Сговор за спиной народа, которому он был обязан своим спасением и победой, сговор, под предлогом великодушного отказа от "охоты на ведьм" оставлявший прежнему правящему слою долю в обладании властью и собственностью в обмен на преданность новому хозяину. Год спустя Ельцин похвастается, как ловко ему удалось обвести вокруг пальца доверившиеся ему массы: "В сентябре-октябре мы прошли буквально по краю, но смогли уберечь Россию от революции..." 56. Что касается смерти Сахарова, то она обезглавила демократическое движение в тот момент, когда оно еще только начинало усваивать сахаровские уроки духовной независимости, подлинного демократизма, нравственной определенности и политической культуры. Всего этого так не хватало нашей "перестроечной" интеллигенции, которая никак не могла занять самостоятельную и трезвую позицию по отношению к происходящему, металась между "отвергнуть с порога" и "безоговорочно поддержать", влюблялась, как чеховская Душечка, то в Горбачева, то в Ельцина, то в Гайдара с Чубайсом и полностью растворялась в очередном кумире. Стоило уйти Сахарову, как присущие ей пороки: безмыслие, беспроблемность, безответственность, всезнайство, конформизм - расцвели пышным цветом. В ситуации, когда градус общественных умонастроений приблизился к точке кипения, все это дезориентировало наступающую демократию и грозило ей крахом. Но ведь и в Венгрии, Чехословакии, Польше надвигавшаяся демократическая революция вынуждена была преодолевать свои, в каждом случае особые, препятствия и трудности, а духовного лидера сахаровского масштаба она не имела ни в одной из этих стран. Значит, дело не столько в тех или иных локальных сопутствующих обстоятельствах, как бы они ни были важны, сколько в каком-то более глубоком фундаментальном различии антитоталитарного движения там и здесь. В чем именно? Чтобы это понять, нужно еще раз отступить от перестройки лет на тридцать назад. Поиски демократической альтернативы тоталитаризму в большинстве европейских соцстран начались почти одновременно - после смерти Сталина, в середине 50-х годов. Выработкой ее повсеместно занялась интеллигенция, в первую очередь гуманитарная, и советская в то время отнюдь не была позади. Так, один из наиболее ранних очагов свободомыслия - венгерский Клуб имени Петефи - возник через полтора года после того, как советское руководство первый раз (июль 1954 г.) разгромило "Новый мир" Твардовского, среди прочего - за напечатанную осенью 1953 г. статью В.Померанцева "Об искренности в литературе", которая в ряде стран, в частности в Польше, вызвала сильный отклик, дала толчок к развитию независимой гражданской мысли. Еще большее, намного большее значение для демократического процесса в государствах советского блока имела публикация повести Солженицына "Один день Ивана Денисовича" (1962). Нет сомнений в том, что ни будущие пражские реформаторы 1968 года, ни будущие активисты польской "Солидарности" не избегли огромного освобождающего воздействия этой вещи, а также ряда других произведений русской литературы того периода. Однако уже в 70-е годы, несмотря на колоссальный шоковый эффект, произведенный во всем мире "Архипелагом ГУЛАГом", на всеобщее внимание к голосу Сахарова и на общую радикализацию нашей демократической оппозиции, ее суммарный удельный вес в мировом антитоталитарном движении ощутимо снижается; главных новостей по этой части ждут уже не из Москвы, а из Гданьска, Праги, Будапешта. И действительно, такой угрозы коммунистическому тоталитаризму, какую в 80-е годы заключала в себе "Солидарность", не создавал для него больше никто. Соответственно, и степень всяческой - идейной, нравственно-психологической, организационной - подготовленности к тому, чтобы вступить с ним в открытую схватку, оказалась к моменту перестройки у поляков, чехов и венгров намного выше, чем у нас. Суть их преимущества достаточно очевидна: у нас оппозиционная интеллигенция противостояла режиму в одиночку, у них - при поддержке народа. Колоссальная, всеопределяющая разница! Пушкин, о многом подумавший впервые, первым открыл русскому сознанию решающую роль народа в истории, одну из тех истин, которые у нас до поры бездумно повторяли, а теперь так же бездумно отвергают. Между тем история борьбы с тоталитаризмом весьма наглядно ее подтвердила: полный успех эта борьба имела только там, где стала по-настоящему народным делом. У нас, к сожалению, такого не было ни в 60-е, ни в последующие доперестроечные годы. Нельзя сказать, чтобы массовые социальные слои (в своей более или менее "продвинутой" и информированной части) не знали цены художественной правде и смелости, не сочувствовали гонимым писателям и пр. Но почти единственной формой их поддержки оставалось читательское письмо. Как ни горько это признать, ни одна из шумных репрессивных акций, время от времени предпринимавшихся властями против наиболее ярких проявлений свободной мысли - будь то травля Пастернака, Солженицына, Сахарова, разгромы "Нового мира", уничтожение бульдозерами выставки независимых московских художников или процесс Синявского и Даниэля, а затем и ряд других судебных расправ над инакомыслящими - не вызвали сколько-нибудь широкого общественного протеста. В этих условиях Брежневу с Андроповым не так уж трудно было затоптать оппозиционную интеллигенцию. Выполняя волю Кремля, Г.Гусак и В.Ярузельский поступали, казалось бы, сходным образом, однако хорошо знали, что гребут против течения, что не могут рассчитывать не только на одобрение, но и на безразличие масс. Откуда такая разница? Отчасти в ней повинна была сама наша инакомыслящая интеллигенция. С одной стороны, она вроде бы имела основание надеяться на народную поддержку: если вспомнить лучшие художественные произведения 60-х годов, - они пропитаны сочувствием и состраданием простому человеку. Но, с другой стороны, поскольку дальше этого она не пошла и в отличие, например, от польского "Комитета в защиту рабочих" никаких более действенных попыток помочь народу в его повседневных тяготах и нуждах (одновременно будя в нем гражданские чувства и сознание своей мощи) не предпринимала, то и от него, в свою очередь, не могла ждать сколько-нибудь активной помощи и защиты. В какой-то мере сказывался, вероятно, более высокий в Центральной Европе (например, в Чехословакии по сравнению с Болгарией или СССР) общий уровень "цивилизованности" населения, а значит, и лучшее понимание им прямой зависимости его собственного, даже чисто материального, положения от "политики", сиречь от уровня демократических прав и свобод. И все же на первое место я бы поставил не то и не другое, а нечто третье, что попросту не могло не соединить в Венгрии, Чехословакии и Польше интеллигенцию и народ в политически единое целое, - советские танки. Танки, задавившие в 1956 г. демократическую революцию в Венгрии, танки на площадях Праги в 1968-м, танки, придвинутые к границам Польши и только потому не пущенные в ход, что интернирование деятелей "Солидарности" Ярузельский взял на себя. Трудно было бы иным способом достичь того, что вопреки своим намерениям сделала кремлевская олигархия: так сплотить оскорбленную нацию, так спаять национальное чувство с демократической идеей, превратив политическую свободу в общенародную, национальную задачу, а сам народ - в ту могучую "вторую силу", которая только и могла преодолеть мертвую хватку тоталитаризма. Вооруженная общепризнанной национально-демократической идеей, хорошо знающая, не только чего она не хочет, но и чего хочет, эта сила к 1989 г. уже давно была отмобилизована и вполне созрела для антитоталитарной революции. Именно благодаря этому в названных странах (в отличие, например, от Румынии или Болгарии, где не потребовалась "братская помощь" советских войск), такие революции оказались, во-первых, "бархатными", во-вторых, на зависть успешными и к настоящему времени уже открывшими их народам путь в объединенную Европу. Разумеется, не усыпанный розами, сопряженный с преодолением "пережитков социализма" и новых противоречий, но, тем не менее, обещающий прогресс и процветание. В Советском Союзе, за вычетом, разве, Прибалтики, этого дополнительного фактора не было, и быть не могло. Поэтому, как на исходе нэпа, страна вплоть до перестройки так и не обрела сколько-нибудь значительной "второй силы". А когда в том же 1989 году народ и у нас таки вышел на арену истории, то в полной мере обнаружил свою неподготовленность, политическую неопытность, излишнюю доверчивость к властям и мнимой оппозиции, неспособность отличить подлинную демократию от фиктивной, практически полное отсутствие положительной программы. Поэтому так легко оказалось его одурачить и, как миновала в нем надобность, спровадить со сцены. Поэтому наша антитоталитарная революция, едва начавшись, ушла в песок, программа Сахарова осталась такой же невостребованной, как в свое время ленинское "завещание", а объективно существовавшая возможность "социализма (капитализма) с человеческим лицом" - нереализованной. Десятки лет справлявшийся с демократической угрозой, наш правящий слой успешно одолел ее и теперь. Заклятье октябрьского предопределения и по сей день сохранило свою власть над нашей исторической судьбой. С чего начать? (вместо заключения) Какой четвертый вариант развития избрала наша история вместо тех трех, что со времен кризиса нэпа и до начала перестройки могли представляться сколько-нибудь вероятными, сегодня знают все. Выяснилось, что неспособный к нормальной эволюции, к органическому прогрессивному развитию (рычагов которого он, как мы помним, от рождения не имел), советский тоталитаризм оказался тем не менее весьма проворен именно по части перестройки: когда в этом возникла большая нужда, он ловко самоперестроился в нечто по внешности совершенно иное. Выяснилось далее, что в новом своем виде он быстро приобрел цельность и законченность. Сегодня уже никого, кажется, не нужно убеждать в том, что наблюдаемое ныне в России - не "переходный период", через который, как через грязную лужу, волей-неволей приходится пройти, чтобы дальше идти уже по сухому (любимая песня наших реформаторов), - нет, перед нами действительно новый строй, вполне определившийся во всех своих существенных характеристиках. И уже выставлены ему все должные оценки. Не какими-нибудь московскими радикалами, которым ничем не угодишь, а мировым общественным мнением. До последней возможности проявлявшее к нашим безобразиям ангельскую терпимость, оно наконец взорвалось и наделило нынешний российский режим самыми жесткими определениями, по большей части варьирующими тему преступления: "криминальный", "мафиозный", "коррупционный", "бандитский". Однако, сколь бы справедливыми ни были подобные эпитеты, оценить - еще не значит понять, а понять - еще не значит преодолеть. Между этими вехами, особенно последними двумя, дистанции огромного размера. Одно из немногих полезных приобретений последнего десятилетия в том, что об общественном устройстве, при котором прошла большая часть жизни, мы узнали кое-что принципиально новое. Что именно? Ну, во-первых, то, о чем только что сказано, - о способности к самоперестройке. Во-вторых, - и это еще существеннее, - узнали, в чем его подлинная суть, где спрятано его Кащеево сердце, что является для него относительно второстепенным, а что действительно жизненно важным, наличие или отсутствие которого для него поистине вопрос жизни и смерти. Коммунистическая идеология? Однопартийность и пресловутая "руководящая роль"? Советы как "высшая форма государственной власти"? Командно-административная система управления народным хозяйством? Всеобъемлющий характер и функциональная слаженность системы в целом? Величие и мощь тоталитарной империи? Нет, нет и нет. Всем этим система, оказалось, на худой конец может и пожертвовать - чем-то по необходимости, а чем-то даже и с облегчением: так расстаются с почитаемой реликвией, если приходится выбирать между нею и тем, чего реально просит душа. Было ли это абсолютной неожиданностью? Нет, когда сейчас оглядываешься на историю советского строя, то видишь, как постепенно накапливались в нем предпосылки и элементы той удивительной способности к самопожертвованию, какую он явил во время перестройки. "Классическую", сталинскую модель этого строя решительно невозможно себе представить без любого из только что названных "блоков" и свойств: тут выбей один кирпич - рухнет вся конструкция сразу. А при Брежневе - и чем дальше, тем больше - от коммунистической идеологии осталась лишь словесная шелуха. Социализм, коммунизм, революция, Ленин сохранялись в обиходе лишь как детали некоего традиционного этикета. Партия и советы целиком свелись к "аппарату", который, в свою очередь, превратившись в конгломерат многочисленных мафий, почти перестал чем-либо управлять, кроме движения собственных карьер и теневых доходов (об этом хорошо писал Лев Тимофеев). Командно-административная система функционировала лишь постольку, поскольку годилась для обслуживания тех же мафиозно-клановых интересов, и все более воспринималась как помеха их свободному и полному удовлетворению. Все это, конечно, были лишь тенденции, еще не дошедшие тогда до своего завершения, однако вели они в одну сторону; тоталитарный социализм все более созревал для перестройки. Но если уже к середине 80-х годов система была ею беременна, если едва ли не все перечисленное мало-помалу оказалось для нее в той или иной мере необязательным, а то и ненужным, то тем отчетливее проявилось благодаря перестройке то, что составляло истинный фундамент этой системы, смысл ее существования и секрет ее долголетия, - жизненные интересы ее правящего слоя. Конкретнее - безраздельная монополия на власть и собственность. Монополия на власть - неважно в какой форме: можно в советской, откровенно диктаторской, однопартийной, но можно и в президентски-парламентской, внешне демократической, мнимо-многопартийной. В свою очередь монополия на власть ценна главным образом тем, что обеспечивает тому же слою монополию на все богатства страны, а каждому из его членов - огромное расширение объекта частного присвоения (за счет природных ресурсов и средств производства, ранее неделимых, а теперь поступивших в оборот). Сохранение или утрата такой монополии - именно это, и ничто другое, стало для тоталитарного социализма (в лице его правящего слоя) вопросом жизни и смерти, именно здесь и пролегла для него граница перестройки, та черта, за которой этот слой не мог уступить ни пяди. И не уступил. Социально-экономический фундамент советского тоталитаризма - система его общественных (в том числе производственных) отношений - оставлен был перестройкой и "курсом реформ" в абсолютной целости и сохранности, он даже упрочился и (в указанном смысле) стал шире. С него сыпалась старая обветшавшая постройка, вместо которой со скоростью театральной декорации была выстроена новая. Внешне это был совершенно другой строй, внутренне - перелицованное продолжение прежнего. То, что наследник не имеет с дедушкой портретного сходства и открещивается от родства с ним, не должно вводить в заблуждение: в сфере родственных отношений такое встречается нередко. Существенное, что перед нами не просто результат перелицовки, переодевания прежнего строя, но в известном смысле действительно другой строй, где форма и содержание в основном соответствуют друг другу. Было бы упрощением трактовать нынешний "номенклатурный капитализм" как тоталитарный социализм в капиталистической (квази-капиталистической) оболочке. Тут комбинация более сложная. Не вернее ли будет сказать, что, как и в случае нэпа, мы опять имеем строй-гибрид, только иной по составу скрещенных в нем родительских форм? Там это было своеобразное сочетание тоталитарного и рыночного доконвер-гентного социализма с доконвергентным же, грабительским капитализмом. Это смешанный тип доконвергентного общества, в котором есть кое-что от каждого из "родителей", но и от того и от другого унаследовано только отжившее, бесперспективное, принадлежащее уходящей исторической эпохе. Разница с нэпом здесь кардинальная: тот был ограниченной, противоречивой и закончившейся неудачей, но все же попыткой прорваться вперед, к маячившей в отдалении эре конвергенции, этот уродливый, анахронизм - продиктованная кастовым своекорыстием попытка повернуть историю вспять, свалка исторического старья. Вряд ли нужно добавлять, что враждебный труду, созиданию, творчеству, развивающий в людях только хватательный рефлекс, строй этот во всех отношениях неэффективен, непригоден для нормальной человеческой жизни, а стране, обществу не сулит абсолютно ничего, кроме дальнейшего разложения развала и распада. Есть ли ему альтернатива? Разумеется, есть. Но для начала ее нужно возможно боле точно и конкретно очертить. Опыт последних полутора десятилетий говорит, сколь дорогостоящей может быть совершенная в этом деле ошибка. Ведь именно подменив реальную дилемму: тоталитарный или демократический социализм (иное название современного капитализма) - мнимой (тоталитарный социализм или некий "капитализм вообще"), мы закономерно получили если не капитализм, то допотопный, варварский, лишенный тех социал-демократических "противовесов", без которых современное общество жить и развиваться уже не может. По сравнению с началом перестройки, когда перед страной лежали, как выясняется, по меньшей мере, четыре дороги, из которых по одной она шла, а на каждую из остальных могла ступить с примерно одинаковой вероятностью, нынче "пучок альтернатив" вновь явно сузился. Вследствие трансформации тоталитарного социализма отпал, стал невозможен не только доперестроечный, но и смешанный (нэповский, китайский) вариант: развилка, где еще можно было к нем повернуть, пройдена безвозвратно. В результате единственной мыслимой (и одновременно наиболее благоприятной для подавляющего большинства народа) альтернативой нынешнему российскому строю является конвергентное общество. Называть его можно, повторяю, по-всякому: хоть демократическим или плюралистическим социализмом, хоть современным капитализмом, хоть "социализмом (капитализмом) с человеческим лицом" - и эти, и некоторые другие применяемые к сему случаю обозначения выражают фактически одно и то же. Сегодня мы по-прежнему стоим перед той же дилеммой - доконвергентное или конвергентное общество, - что прошла через всю нашу историю после октября 1917 года, составила ее ведущую ось, ее основной драматический конфликт. Но если в формально-логическом смысле проблема выбора тем самым предельно упрощена, то реальное его осуществление, сам процесс превращения тоталитарного социализма в демократический, напротив, представляет невероятные трудности, намного больше, чем в революционном 1989 г. или сразу после августовской победы 1991 года. Тогда была пора всеобщего подъема, теперь - уныния и упадка сил. Тогда и в нашей стране народ на глазах превращался в могучую "вторую силу", теперь он уже давно вернулся в состояние сырой, пассивной, аморфной массы, которой не без успеха манипулирует и с которой нисколько не считается власть. Тогда демократическую революцию оставалось только завершить, теперь ее рано или поздно придется совершать заново и в гораздо более трудных условиях. Однако превращение доконвергентного строя в конвергентный не из тех дел, которые в виду их тяжести можно либо вовсе не затевать, либо отложить на неопределенное будущее. Это объективно-историческая задача, решение которой нынче стало для России поистине вопросом жизни и смерти. В плане теоретическом начинать, видимо, следует с четкого уяснения "условий задачи" и тех трудностей, которые она в себе заключает. Самое первое: необходимо осознать, в чем состоят существо и природа ведущего, принципиального отличия конвергентных общественных устройств от доконвергентных. Конвергентное общество биполярно: в его основе - никогда не заканчивающийся спор и вместе с тем постоянное взаимодействие двух противоположных, но примерно равносильных тенденций: либерально-консервативной и социал-демократической. Издавна присущие капиталистическому строю и в условиях доконвергентного капитализма резко враждебные (первая господствует, вторая в качестве оппозиционной наступает ей на пятки), они с течением времени приходят в относительное равновесие и тогда вступают на путь взаимосближения, взаимопроникновения, партнерства, хотя при этом никогда полностью не сливаются, не поглощают одна другую. Воплощенные в известных нам средствах развития (рыночном механизме и демократии), они неустанно толкают общество вперед. В свою очередь, доконвергентное общество лишено внутреннего равновесия, а в тоталитарном своем варианте - и самой этой живой биполярности. Оно моноцентрично: одна партия, одна идеология, единое, централизованное управление всем и вся. Ни для либерализма (свободы экономической и политической деятельности), ни для социал-демократизма (свободы труда и организованной защиты трудящимися своих экономических и политических интересов) в рамках такой системы - как прежней, советской, так и нынешней, "перестроечной" - одинаково нет места. Значит, здесь не имеется даже предпосылок для конвергенции, не говоря уже о ней самой. А поскольку их не существует, поскольку "конвергировать" здесь просто нечему, то невозможен и непосредственный переход от доконвергентного общества к конвергентному. Значит, необходимо сперва сделать общество биполярным, достаточным образом развив в нем оба указанных начала, и только потом думать о таком переходе. Как это сделать и кто способен взять на себя такую титаническую работу, для которой Европе потребовались столетия? (Нам нынче историей не отпущено и одной десятой таких сроков.) К счастью, человечество располагает сегодня не только горьким опытом возникновения и живучести тоталитарных структур, но и обнадеживающими прецедентами их преодоления. Я здесь имею в виду не столько те эпизоды новейшей истории, когда тоталитаризм преодолевался сверху (на переходе ли от военного коммунизма к нэпу или при послевоенной денацификации Германии), ибо ждать чего-либо подобного от нынешних российских властей было бы крайней наивностью, - сколько прямо относящихся к делу и потому особенно ценные для нас опыты его размывания и преобразования снизу. Прежде всего, ту же "пражскую весну" и доперестроечную "Солидарность". Тогдашнее положение чехов и поляков в смысле возможностей низового гражданского действия было ничуть не лучше нашего теперешнего, однако не за столетия, а за считанные годы они подготовили свои страны к переходу из доконвергентного состояния в конвергентное, так что их "бархатным" революциям оставалось лишь доделать эту работу. Как это удалось? Я думаю, решающее значение тут имел открытый тамошними демократическими силами принципиально новый подход к вопросу о роли и ответственности оппозиции в условиях тоталитарного строя. В частности, совершенно иное, чем прежде, понимание партии. Когда-то Ленин начинал готовить будущую большевистскую революцию с создания "партии нового типа". В известном смысле она действительно была таковой - единомыслящей, ультрарадикальной, дисциплинированной и сплоченной. Но по одному важнейшему признаку она не отличалась от всех остальных - всегда оставалась классовой партией, выразительницей интересов не общества в целом, а только некоторой, притом меньшей, его части: сначала пролетариата, потом новой бюрократии. До недавнего времени такое понимание партийности превалировало даже в самых развитых демократиях Запада. Считалось естественным, что мнения и интересы общества в целом выражаются лишь всей совокупностью организованных политических сил, - на то и существует многопартийность. У каждой же отдельно взятой партии голова об этом болеть не должна. С нее достаточно - обрабатывать свой участок на общем поле, представлять и защищать "партикулярные" нужды и стремление своего социального слоя или иной более или менее очерченной общности людей. По тому же образцу сформировалась и нынешняя наша "многопартийность", когда маленькие группки начитанных советских граждан объявили себя одни - либералами, другие - социал-демократами, третьи - коммунистами, патриотами, консерваторами, монархистами и т.п. Разница с серьезными западными партиями заключалась тут в том, что порознь эти группы представляли только самих себя и карьеристские устремления своих лидеров, а взятые вместе - классовые интересы одного правящего слоя (отсюда неотличимая схожесть их программ), при почти не скрываемом безразличии к остальному населению страны. В социальном смысле разница очень велика, но организационный принцип - тот же. Между тем этот принцип, и в обычных условиях становящийся ныне все менее продуктивным, в ситуации кризиса тоталитарного строя оказывается и вовсе искусственным, малопригодным. Сейчас уже ясно, что столь бурно пошедший было у нас с конца 80-х годов процесс "партстроительства" намного опередил реальную дифференциацию интересов внутри основной массы населения. Достаточно вспомнить то жалкое, полузадушенное состояние, в каком находится самая основа рыночной экономики - малое предпринимательство, чтобы понять, что его жизненные интересы сегодня полностью совпадают с интересами людей наемного труда, а единственный значимый водораздел проходит по-прежнему между "верхами" и "низами" общества. Впрочем, даже если бы интересы, скажем, рабочего и добропорядочного предпринимателя сильно различались, бесперспективно пытаться удовлетворить одного из них за счет другого. Это архаичный, социально нерентабельный способ разрешения противоречий, чуждый духу эпохи конвергенции. Если уж традиционный западный социал-демократизм в значительной мере либерализовался, а либерализм претерпел социал-демократию, то формирующийся союз антитоталитарных сил тем более должен был стать носителем идей биполярности и конвергенции. Партией частного труда и честного предпринимательства партией свободного рынка и его регулирования в национальных интересах, партией либеральной и социал-демократической одновременно, нацеленной и на усиление, развитие каждого из этих начал, в равной мере придавленных могильной плитой тоталитаризма, и на их взаимосближение между собою. Именно таким путем пошли в 1968 г. чехословацкие коммунисты, а в начале 80-х - польская "Солидарность". Те и другие взяли на себя ответственность не только за положение низовых, неноменклатурных общественных слове, но и за судьбу страны в целом. И добились поразительных успехов, огромного ускорения темпов преобразования доконвергентного общества в конвергентное. Нашей искомой "второй силы", нашей будущей "партии народа" есть на что опереться, есть с кого брать пример. Однако откуда взяться такой партии (или движению, или профсоюзному объединению, как та же "Солидарность", - форма организации тут не слишком важна) в нынешней России, где ничто - ни в политической системе, ни в морально-психологическом состоянии общества - не способствует ее появлению на свет? Кто возьмется за такое дело и как к нему подступиться? Перейдя из теоретического плана в организационный, проблема демократической альтернативы нынешнему российскому строю, как глубоко эшелонированная оборона, обнаруживает все новые полосы препятствий. Еще раз вспомним Ленина. Сто лет назад на вопрос "с чего начать?" он ответил уверенно и твердо: с издания бесцензурной политической газеты. В наши дни такой ответ вызвал бы, пожалуй, лишь улыбку. Дело не в том, чтобы подобная газета, по-настоящему независимая и серьезная, с твердо выдерживаемым демократическим направлением, не могла в принципе найти своего читателя. Но как ей к нему пробиться? Даже если ей не "перекроют кислород", то кто расслышит ее комариный писк в нынешнем телевизионно-газетном грохоте и гаме? Нет, как бы ни была она хороша, она может быть лишь подспорьем, дополнением к чему-то гораздо более сильному, чего нельзя будет ни заглушить, ни запретить, ни закупить. Сознавая, что этот главный источник будущих демократических преобразований еще должен быть открыт нашим обществом, что почва, на которой может вырасти столь необходимая стране "вторая сила", еще не вспахана для посева, решусь тем не менее в двух словах высказать под конец свое предположение о наиболее перспективном, на мой взгляд, направлении поисков такого источника и способов возделывания этой почвы. Таким направлением представляется мне активизация всевозможных, по большей части не политических, форм низовой общественной самоорганизации и инициативы. Нынче люди - вероятно, уже в большинстве своем - начинают постепенно выходить из того состояния шока и прострации, в какое погрузил было их всеобщий "обвал". Обвал продолжается, даже становится все более катастрофическим, но люди, похоже, все лучше усваивают, что от властей, особенно центральных, от государства, от так называемых "политиков" всех мастей, от выборов, где, как и в советские времена, им отведена роль статистов без речей, ждать решительно нечего и что, если они хотят выжить, то должны надеяться только на самих себя да на своих ближних, на взаимодействие с теми, с кем у них одна жизнь, общие тяготы и нужды. О чем речь? Да о разного рода ячейках неформальной связи между людьми, их взаимопомощи, делании чего-то сообща на производственной, профессиональной, потребительской, культурной, правозащитной, соседской, коммунально-бытовой и т.п. почве - совсем мелких, как домовой комитет, и более крупных, как совет трудового коллектива большого завода, совсем новых, доселе неизвестных, как общество обманутых вкладчиков, и давно существующих, но до поры бездействовавших, как бы дремавших. О том, что при определенных психологических сдвигах, к которым подталкивает нас сама новая действительность, они могут проснуться и занять большее место в нашем повседневном житье-бытье. Добровольно складывающиеся кооперативы и товарищества всех форм и назначений. Стачкомы. Комитеты общественного контроля. Кассы взаимопомощи. Общества взаимного кредита. Внутризаводские, действительно независимые профсоюзы. Комитеты защиты прав потребителей. Общественные антимонопольные комитеты производителей и покупателей сельхозпродуктов. Сельские сходы. Организации пенсионеров, инвалидов, ветеранов, бывших заключенных. Местные союзы врачей, художников, предпринимателей, мелких держателей акций. Комитеты солдатских матерей. Многоразличные благотворительные организации. Товарищеские суды. Экологические общества. Молодежные клубы и всякого рода другие клубы по интересам... Эти и великое множество других совершенно разнородных объединений, принося своим участникам те или иные прямые практические выгоды, вместе с тем способны постепенно, шаг за шагом обогащать нашу частную жизнь каким-то общественным содержанием, приучать людей более свободно и осмысленно распоряжаться своей судьбой и ощущать ответственность за других, коллективно отстаивать, в том числе через суд, свои права и интересы и, таким образом, мало-помалу воспитывать в себе граждан. В масштабе большой страны каждая из таких ячеек в отдельности не значит почти ничего, но в своей бесчисленной множественности они могут составить то, что называется гражданским обществом, его основной массив, его повседневно и повсеместно развернутую, все уплотняющуюся ткань. Для демократических сил, пусть слабых и разрозненных, но все же существующих в нашей стране, нет сегодня более важной задачи, чем поддерживать этот процесс. Видимо, нам нужно уже перестать следить за движением светил на государственно-политическом небосклоне - они того ни в малейшей степени не заслуживают. Жизнь - внизу, все залоги спасения России - там и только там. Пора переключить общественное внимание. Ни наши верхушечные профсоюзы, ни насквозь коррумпированная государственная власть, ни в той же мере криминализированный окологосударственный крупный капитал не стоят и тысячной доли того интереса, какого заслуживают те мельчайшие поры, через которые, бог даст, пробьются ростки гражданского общества. Пробьются и мало-помалу нарастят тот почвенный слой, на котором через какое-то время уже просто не сможет не зародиться, не вырасти российская "Солидарность". В какой форме, под каким названием - об этом еще трудно говорить, да оно и не важно. Важно только одно: когда? История учит. Наша послеоктябрьская история, может быть, больше, чем любая другая, учить ответственности, предостерегает от авантюризма, заставляет понять, какую порой страшную цену могут заплатить многие поколения людей за однажды совершенное насилие над естественным ходом вещей. Однако она же учит смелости и инициативе. Убеждает, что для общества, для народа не существует совершенно безвыходных положений, - была бы только воля и энергия искать выход. Ничто нам не гарантировано, даже не обещаю. Но ничто и не заказано, наглухо не закрыто. Пока народ жив, история продолжается. В конечном счете, все зависит от нас. Примечания: 20 Ленин В.И. ПСС. Т.44, сс. 218, 342-343. 21 Ленин В.И. ПСС, т. 44, с. 210. 22 Xiсъезд РКП(б). Стенографический отчет., с. 82-83. 23 Чаянов А.В. основные идеи...., с.84. 24 Там же, с. 96. 25 Ленин В.И. Как нам реорганизовать Рабкрин.,январь 1923 г. 26 Ленин В.И. Странички из дневника., январь 1923 г. 27 Об этом в свое время убедительно писал М.Я.Гефтер - "Новый мир",1969,№4. 28 Бухарин Н.И. Большевик, 1925,№8, с.10-12. 29 Соч. т5, с.365-366. 30 Лацис О.Р. Перелом. М.,1990, 211-213. 31 Правда, 1988, 25 марта. 32 Валентинов Н., Воспоминания. М., 1991, с. 299-300. 33 Плимак Евгений. Политическое завещание В.И. Ленина. Истоки, сущность, выполнение. М., 1988, с.69. 34 Валентинов Н., Воспоминания. М., 1991, с. 300-301. 35 XIV съезд, сс.499, 601, 628. 36 Сахаров А.Д. Воспоминания. Т.1, М., 1996,с.55. 37 Хозяйственный механизм новой экоономической политики. М., 1990, с. 52. 38 Сталин И.В. Доклад "О хозяйственном положении Советского Союза и политике партии", апрель 1927 г.. соч. т.8, сс. 119, 121. 39 см. "Нэп и хозрасчет", с.23. 40 "Историческое значение нэпа" Сб. статей. М., 1991, с. 46. 41 Ларин Ю. Частный капитал в СССР. М.-Л., 1927. Мингулин И.Г. Пути развития частного капитала. М.-Л., 1927. 42 "Нэп и хозрасчет", с.19. 43 Там же, с.22 44 XII съезд РКП(б). Бюллетени. М., 1923,с. 126. 45 XIV съезд ВКП(б), с. 48. 46 Коэн С. Переосмысливая советский опыт., 1986, с. 79. 47 XV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1962, с. 1442-1444. 48 Ханин Г.И. Советское общество: возникновение, развитие,исторический финал. М., 1997,с.81. 49 Там же., с.82-83. 50 "Россия, 1913 год. Статистико-документальный справочник.СПб,1995, с.210-217. 51 Лященко П.И. Экономические предпосылки 1917 года. - в кн. Аграрная революция. Т.2.М.,1928,с.32, 35. 52 Социалистический вестник, 1922, №1, с. 11. 53 Сахаров А.Д. Воспоминания, т.1, с.56. 54 Бакунин М.А. Философия, социология, политика. М., 1989, с.483. 55 "О стране и мире". - сб. Андрей Сахаров. Тревога и надежда. 2-е изд., М., 1991,с.139. 56 "Российская газета", 1992, 20 авгста. Подробнее о роли Горбачева и Ельцина в нашей самой новейшей истории - в ряде статей автора этих строк, составивших упоминавшийся сб. "Новый строй". Оглавление: Демонстрация статуса Что такое НЭП? Спасение нэпом "Крестьянский уклон" Отступление вперед Нэп-госкапитализм Заказ на теорию Другой социализм Координаты "другого социализма" Отношение к капитализму Отношение к коммунизму Отношение к кооперативному социализму "Вопрос о названии" Надо ли социализм "строить"? Как помирить нэп с Октябрем? Кентавр Три Ленина Судьба завещания - аппарат против Ленина Трагедия непонятости Пороки нэпа "Правые" и "левые" После нэпа Демократический социализм и проблема "догоняющего развития" Страна и мир Модернизация Демократический социализм и проблема "второй силы" Ленин и Сталин Предопределение и выбор Альтернативы перестройки Судьба программы Сахарова С чего начать? содержание