НЭП И НАШИ ПРОБЛЕМЫ
1998 г.

Когда время предъявляет запрос на некоторый круг идей, они приходят в голову людям, незнакомым между собою и не подозревающим об общем для них или близком направлении своих поисков. Вероятно, в таких совпадениях можно видеть доказательство, что идеи эти не являются плодом праздной игры ума.
3 апреля с.г. я поместил в "НГ" статью "Конвергенция" с подзаголовком "Не в ней ли искомая "русская идея"?" Речь там шла, в частности, о "внутрисистемной" конвергенции либеральной и социлистической тенденций как определяющей черте современного ("конвергентного") капитализма, "капитализма с человеческим лицом", по удачному определению А.Д.Сахарова, вводились понятия о доконвергентной и конвергентной эпохах мировой истории, нынешний российский строй рассматривался как исторический анахронизм - сплав доконвергентного (тоталитарного) социализма с доконвергентным же, "диким" капитализмом.
Весной-летом в "НГ" появилось несколько откликов на эту статью, как одобрительных, так и полемических. И вот полгода спустя в той же газете еще одна статья, по многим позициям, по употребляемой терминологии и даже заглавием близкая вышеназванной: Игорь Гундаров (доктор медицинских и кандидат философских наук, профессор). Отечественная модель экономического чуда. С подзаголовком: "Конвергенция либерализма и социализма как основа российской идеи".
Надо бы рассердиться: ни одной ссылки не только на автора этих строк, но и на Сахарова, который за четверть века до нас с И.Гундаровым (в брошюрах "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе", 1968, "О стране и мире", 1975, и в ряде других работ) глубоко разрабатывал проблему конвергенции капитализма и социализма как их "встречной деформации", программу перехода "от тоталитарного социализма к плюралистическому". Однако для меня вполне очевидно, что упомянутые сочинения до сих пор просто не попадались И.Гундарову на глаза, а это при нынешнем потоке информации грех не самый тяжкий. Мысли, аргументы, обширный фактический материал у него свои, незаемные, как, впрочем, и ошибки тоже. Так что жалею лишь о том, что и сам прочел его выступление только через полтора месяца после его публикации, почему и не сослался на него в уже печатающейся большой статье о нэпе ("Октябрь", 1998, № 12, 1999, № 1).
Периоду новой экономической политики (1921-1928), чей опыт нынче заново актуализирован катастрофическими результатами ельцинского "курса реформ", И.Гундаров уделяет большое внимание, "отечественную модель экономического чуда", которую нам сегодня и следует реализовать, он видит именно в нэпе. На мой взгляд, тут есть рациональное зерно, но есть и немало такого, что хочется оспорить.
"Впервые конвергентная модель общества, - пишет И.Гундаров, - была предложена Лениным в 1921 г. в виде рыночного социализма, ставшего первым из экономических чудес ХХ века." Это верно, но требует существенной оговорки: нэповская "модель общества" была конвергентной лишь наполовину - своей экономической стороной, политическая же система, как и в годы военного коммунизма, оставалась диктаторской, по сути тоталитарной (однопартийность, господство партии над государством, а исполнительной власти над законодательной и судебной, моноидеологизм, фактическое отсутствие всех демократических свобод, ВЧК - ГПУ, цензура и пр.). Так что это была, как в современном Китае, смешанная, доконвергентно-конвергентная модель, общество-кентавр, откуда, между прочим, и проистекали органические пороки нэпа, обусловившие его недолговечность. Урок: без полноценной (а не фиктивной, как наша нынешняя) демократии рынок также в лучшем случае неполноценен, а в худшем может превращаться в дестимулирующую, разрушительную силу.
Неточным представляется и само употребление И.Гундаровым термина "конвергенция". В применении к человеческому обществу он выступает в статье в трех смыслах: "соединение положительных черт каждой из противоположных сторон при минимизации их отрицательных свойств", "соединение (конвергенция) личных интересов граждан с социальными интересами общества" и, наконец, просто сосуществование и параллельное развитие двух укладов ("наряду со стимулированием активности частных производителей утверждалась ведущая роль государственного регулирования экономики").
Не говоря уже о том, что такая многозначность лишает термин научной строгости, все три значения выглядят либо сомнительными, либо не выражающими специфики нэпа.
Когда речь идет о таких системных общественных образованиях, как капитализм и социализм, то отделить в них "положительные" (для кого? в каких ситуациях?) черты от "отрицательных", как правило, невозможно: те и другие неразрывно слиты, взаимнообратимы, продолжают и взаимообусловливают друг друга. Соединение же положительных черт разных систем - мечта в духе гоголевской Агафьи Тихоновны, конструировавшей образ идеального жениха из достоинств нескольких реальных. Что касается соединения личных интересов с общественными, то примерами такой "конвергенции" переполнена вся литература социалистического реализма да и вся мировая история - от Ромула до наших дней. Причем тут нэп? Неравнозначна конвергенция и простому сожительству различных начал (систем, укладов, тенденций), параллельно развивающихся, не мешая друг другу. Так, за "мирное соссуществование двух систем" выступал и брежневский режим, теорию конвергенции категорически отвергавший.
Думаю, что правильнее будет понимать конвергенцию социализма и капитализма по Сахарову - как их "встречное движение", приходящее на смену былой несовместимости социалистической и либеральной тенденций, их взаимосближение и взаимопроникновение. Суть нэпа, его своеобразие как беспрецедентного в мировой истории сознательного и широкомасщтабного опыта конвергенции заключались именно в этом.
С одной стороны, пришел в движение государственный сектор народного хозяйства, переходя с военнокоммунистической на рыночную основу: восстановление системы наемного труда, в период гражданской войны почти вытесненной всеобщей трудовой повинностью; замена уравнительного распределения заработной платой, "оплата рабочего труда... по ценам вольного рынка" (Ленин, ноябрь 1921 г.); частичная денационализация, развитие государственно-частной формы собственности; повышение хозяйственной самостоятельности госпредприятий, превращение большинства из них в тресты, действующие "на началах коммерческого расчета с целью извлечения прибыли" (декрет ВЦИК и СНК от 10 апреля 1923 г.), распространение на их взаимоотношения не только с частным сектором, но и между собою товарно-денежных отношений; в государственном руководстве экономикой (не исключая и госпредприятий) перенос центра тяжести с администрирования на более мягкие, косвенные, экономические способы регулирования (кредит, налоги и пр.).
С другой стороны, стал обретать новые черты и частнособственнический, прежде всего крестьянский уклад. Основной формой его сближения и сотрудничества с госсектором, выгодной для крестьян, не покушающейся на их независимое, единоличное хозяйствование и вместе с тем вносящей в него элементы все более глубокого обобществления, стала кооперация. Партнерские свзи кооперативов и их объединений с госсектором (в частности, в форме договоров со снабженческо-сбытовыми синдикатами) приобрели регулярный и упорядоченный характер. Тем самым складывался единый народнохозяйственный комплекс, выстраивалась - под именем "смычки" - совсем новая система экономических взаимоотношений между социализмом и капитализмом, принцип которой Ленин формулировал так: "...не ломать старого общественно-экономического уклада, торговли, мелкого хозяйства, мелкого предпринимательства, капитализма, а оживлять торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм... получая возможность подвергать их государственному регулированию лишь в меру их оживления" ("О значении золота...", ноябрь 1921 г.).
Повторяю: не просто сосуществование, а именно встречное движение и встречная деформация двух основных укладов, действующих на общей экономической (рыночные отношения) и правовой базе, при соответствующем их разной природе государственном регулировании обоих, дают право характеризовать экономическую систему эпохи нэпа как конвергентную. И.Гундаров этого не видит, иначе он не смог бы просто взять и написать, что при нэпе "утверждалась ведущая роль" государства (в годы военного коммунизма она была намного больше) и что "рост мелкого и среднего бизнеса осуществлялся на фоне развития и укрепления... крупного централизованного производства" ( в то время как для нэпа была как раз более характерной децентрализация - передача трестам и синдикатам ряда функций отраслевых отделов ВСНХ).
Мой спор с автором статьи носит отнюдь не академический характер. Ведь именно на базе такого неточного понимания конвергенции и весьма приблизительных представлений о нэпе "экономическое чудо" 20-х годов предлагается И.Гундаровым в качестве образца для современной России: "Развивая идеи нэпа применительно к современным российским условиям, в качестве альтернативы проводимому курсу многими учеными предлагается модель "планово-рыночной двухуровневой экономики". В ней первый уровень представлен общенародной собственностью, управляемой государством, используются плановые механизмы регулирования. Здесь решаются задачи обеспечения глобальных интересов страны... Второй уровень представлен частной и кооперативной формами собственности, которые используют рыночные механизмы регулирования. В их задачу входит удовлетворение мобильных экономических интересов общества и индивидуальных потребностей населения в реализации творческой и деловой активности."
С этими "многими учеными" автор явно солидарен и даже переводит их идею на язык цифр: "В условиях индустриальной державы наибольшего экономического эффекта от рыночного социализма можно ожидать при соотношении планового и рыночного элементов в объеме ВВП приблизительно как 70:30."
Вот такая модель. Быть может, она и не хуже многих других, но ни к конвергенции, ни к нэпу, ни к рыночному социализму не имеет ни малейшего отношения. Ибо при нэпе рыночные отношения не были втиснуты в какой-нибудь 30-процентный загон, а более или менее свободно располагались по всему экономическому полю, охватывая как частный, так и государственный сектор народного хозяйства. То же можно сказать и о государственном регулировании: его объектом была вся хозяйственная сфера, не исключая и единоличной деревни. Противопоставляя план и рынок, разводя их по разным секторам экономики, автор совершенно очевидно исходит из традиционно-советского, сталинского представления о том и о другом. План он понимает как неукоснительно исполняемую директиву, не оставляющую места "индивидуальным потребностям населения в реализации творческой и деловой активности", рынок - как совершенно не управляемую стихию. (Картинка, очень напоминающая доперестроечные времена, с той лишь разницей, что пятачок, занимаемый "колхозным рынком", вырос до 30-процентных размеров.) Но такое понимание плана и рынка и их взаимоотношений между собою давно отвергнуто современным развитым обществом.
Значит ли это, что опыт нэпа ничем не может нам помочь? Нет, почему же? Надо только воспринимать его в его реальном содержпнии, без односторонности и идеализации. Увы, по отношению к И.Гундарову такое предостережение выглядит далеко не лишним.
"Эффект конвергенции, - пишет он, - проявился очень быстро. За считанные месяцы страна стала выходить из кризиса, глубина которого значительно превышала нынешний. Через два года крестьяне завалили город продукцией, а город стал налаживать выпуск товаров хорошего качества... Деятельность правительства получила доверие и одобрение в широких кругах населения." В целом все это правильно, но когда речь идет только о достижениях, то остается неясным, кому и зачем понадобилось - всего 6-7 лет спустя - ломать столь успешно работавшую систему.
Да, успехи нэпа, особенно в первое время, были поистине впечатляющими. Если бы нынешние реформаторы пошли примерно той же дорогой, если бы они начали с того, что, до поры не трогая промышленных гигантов, открыли простор мелкому предпринимателю, помогли реализоваться низовой хозяйственной инициативе (например, дешевой арендой помещений для частных мастерских в городе, стимулированием повышения товарности приусадебного участка в деревне), то, во-первых, создали бы в стране рыночную среду, а во-вторых, с минимальными затратами получили бы большой и быстрый экономический эффект.
Но у них была совсем иная забота: поскорей раздарить номенклатуре, чьи интересы они только и выражали, основной массив государственной собственности, а дальше - хоть трава не расти. О том, что у нас состоялось именно "дарение" правящему слою экспроприированного национального достояния, изначально лишившее нашу приватизацию какой-либо легитимности, И.Гундаров говорит с цифрами в руках и вполне убедительно. Особого внимания заслуживает высказанное им в этой связи практическое предложение.
Поскольку предприятия достались их новым владельцам "за красивые глаза" (за 500 крупнейших, "стоимостью более 200 млрд. долл.", уплачено всего 7 млрд., да и то, добавим, как правило, не из собственного кармана), то "для исправления ситуации необходимо провести оценку реальной стоимости приватизированного имкщества... На полученную разницу должны быть выпущены дополнительные акции. В таком случае контрольный пакет может перейти государству или трудовому коллективу. При этом прежний владелец не будет отчуждаться от собственности, однако ее приватизированная доля окажется адекватной его финансовому вкладу."
Хорошая мысль, выбивающая почву из-под ног тех, кто шантажирует общество угрозой гражданской войны, якобы неизбежной при любой попытке пересмотра результатов приватизации. И хорошо, что автор не забыл упомянуть возможность перехода предприятия не только в руки государства, но и (не номинально, а фактически) в коллективную соственность его персонала. Этот вид собственности неустанно, с опорой на зарубежный опыт, пропагандирует Вадим Белоцерковский, в том числе и на страницах "НГ", и он того заслуживает. Что же касается государственной собственности, то тут надо еще посмотреть, о каком, о чьем государстве идет речь. Как показал советский опыт, в условиях тоталитарно-бюрократического строя государственная собственность отнюдь не равнозначна общенародной: она - псевдоним кастовой, корпоративной собственности номенклатуры. Такая собственность ненамного лучше нынешней, и менять шило на мыло обществу нет никакого резона. Общенародной она может стать лишь в условиях действительной, не формальной демократии, а ее-то у нас как раз и нет.
Однако вернемся к вышеприведенной выдержке об успехах нэпа. Справедливо на них указывая, И.Гундаров забывает упомянуть о другой стороне дела, без чего урок нэпа не просто неполон, но, как всякая полуправда, способен принести больше вреда, чем пользы. Прежде всего, о том, что в осуществлении новой экономической политики не раз возникали кризисные ситуации: кризис сбыта в 1923 г., товарный голод в 1924-1925 гг., срывы хлебозаготовительных кампаний 1927 и 1928 годов. А главное, что те рекордно высокие темпы роста, на которые он ссылается, относились лишь к периоду послевоенного восстановления уже существовавших предприятий. Когда он в основном закончился, темпы резко пошли вниз, органические же пороки реализовавшейся модели нэпа сказывались, напротив, все сильнее.
Одним из них была хронически низкая производительность труда в промышленности (по расчетам Г.И.Ханина, в конце 20-х годов она была на 23 процента ниже, чем в 1913 г.), что оборачивалось высокой себестоимостью продукции, съедавшей ожидаемые накопления на нужды индустриализации. Поднять же производительность мешала слабая заинтересованность работника и всего предприятия в результатах труда - следствие устранения революцией полноценного, ответственного собственника.
Другой порок заключался в противоречивости самой идеологии новой экономической политики, включая исходный ленинский замысел. С одной стороны, непреложным считалось, что социализм исторически выше капитализма, государственная собственность выше частной, а план выше рынка. (Так же в глубине души, видимо, считает и И.Гундаров, раз он отводит рынку столь скромное место.) С другой стороны, надежды на оживление хозяйственной жизни и дальнейший экономический рост большевики вынуждены были связывать прежде всего с "несоциалистическими" факторами - с частником и рыночной конкуренцией.
Ни в чем так не проявилась непоследовательность и в долгосрочном плане бесперспективность принятой модели нэпа, как в отношении властей к частному капиталу, все больше напоминавшее отношение в семье к нелюбимому пасынку: его до поры терпят в доме, но не скрывают желания поскорее сбыть с рук. Частник "допущен", но сугубо временно, с объявленной задачей его "ограничения и вытеснения". Зная, что его вот-вот могут прихлопнуть, "нэпман" действует в основном в сфере торговли, где его деньги могут обернуться быстрее, и боится вкладывать их в производство, хотя ради этого он и был "допущен". К концу 20-х годов частника зажимают все туже, с рыночных регуляторов все чаще соскальзывают на административные. "Государственная опека... слабость хозрасчетных стимулов на уровне входивших в тресты предприятий оборачивались бесхозяйственностью и низкой эффективностью ... промышленности", что "в свою очередь приводило к новому витку усиления административного вмешательства И так по спирали до тех пор, пока в государственном секторе вместо рынка не воцарилась система, лишь внешне облаченная в стоимостные формы" (сб. "Нэп и хозрасчет". Под ред. академика Н.Я.Петракова и др. .М.,1991).
И тут со всей очевидностью обнаруживался третий важнейший порок того общественного устройства, которое сложилось на основе нэпа, - глубокое противоречие между его экономической и политической системами. Государство "диктатуры пролетариата" властно воздействовало на экономические процессы и отношения, деформируя их соответственно своей политической доктрине, обратное же воздействие было намного более слабым. Еще урок: без полноценной демократии эффективный экономический плюрализм так же невозможен, как и по-настоящему свободный рынок.
Сказанное заставляет уточнить и определение самой нэповской экономики. Конвергентность ее была, конечно, ограниченной, более того - в возрастающей мере условной. Направление - к конвергентной экономике - взято было в 1921 г. правильно, но та степень конвергентности, которую могла позволить себе большевистская партия, оказалась совершенно недостаточной для долговременного и устойчивого экономического прогресса. Реализовавшаяся версия нэпа в себе самой носила и проращивала семена своей гибели. Сталину, для которого кризис нэпа был только выгоден, ибо открывал путь к установлению режима его личной власти, оставалось только выбрать подходящий момент и, провокационно обострив ситуацию, скомандовать выпестованному им партаппарату: "Фас!"
И последнее - отнюдь не по значению. Предлагая свою модель экономического чуда, автор доказывает ее осуществимость главным образом указаниями на то, что природные ресурсы, материально-технический и духовный потенциал России обеспечивают ей возможность независимого экономического развития. В его соображениях много справедливого, однако они совершенно не затрагиваю социально-политической стороны дела.
Во-первых остается невыясненной приложимость его предложений к нынешней системе общественно-экономических отношений. Между тем по большинству позиций она не имеет ничего общего с той, на почве которой родился нэп. Там была земледельческая, деревенская страна, здесь - городская, индустриальная; там объектом социально-экономических преобразований был в основном частнособственнический крестьянский уклад, здесь - тотально огосударствленная промышленность, нынче торопливо расхватанная старой и новой номенклатурой, но от этого не ставшая полноценной, ответственной частной собственностью; там государственная собственность была синонимом общенациональной, здесь как в приватизированной, так и в неприватизированной своей части она остается достоянием правящего слоя (в 20-е годы лишь начинавшего формироваться). Ну и так далее. Другое время, другая историческая почва, другой строй, другие объективно существующие перспективы и альтернативы. Способна ли страна, где установился строй вот с такими характеристиками, пойти по указанной ей И. Гундаровым дороге?
Во-вторых, к кому он адресуется со своей программой? У нашей общественной мысли есть один давний грех. Она чрезвычайно любит вопрос "что делать?", но не привыкла задавать себе не менее важный сопутствующий вопрос, кто это будет делать. Кто и зачем? Где та реальная общественная сила, которая, исходя из собственных жизненных интересов, захочет и сможет осуществить открытую автором "отечественную модель экономического чуда"?
Вышеупомянутый правящий слой? Его достаточно удовлетворяет и нынешнее положение вещей, а выдвинутые И.Гундаровым пожелания пересмотреть результаты приватизации и ввести "монополию государства на экспорт энергоносителей и стратегически важных товаров" он едва ли встретит с воодушевлением. Правительство? Оно представляет корпоративные интересы того же высшего слоя и, можно не сомневаться, не сделает ничего, что могло бы хоть как-то их ущемить.
Недавно это авторитетно подтвердил сам Е.М.Примаков: "Если бы сейчас правительство ставило задачу передела собственности, как некоторые политические деятели предлагают, нам было бы достаточно заявить это публично и все общество согласилось бы с нами. Но мы не пойдем на такой шаг, потому что это, во-первых, повредит экономике - у нас целый ряд приватизированных предприятий работает хорошо. Во-вторых, мы так не поступили, потому что может получиться кровавый передел" (интервью "НГ", 1998, 9 декабря). Хотя аргументация премьера хромает на обе ноги, - ведь для единичных успешно работающих предприятий можно сделать и исключение, что же касается "передела", то, во-первых, почему "передел", а не восстановление законных прав народа на обладание национальным достоянием, во-вторых, с какой стати он будет "кровавым", если с этим согласно "все общество"? - позиция правительства выражена, как видим, с полной определенностью: мнение "всего общества" для него не указ.
Единственно возможным адресатом крупномасштабных социально-политических программ остается, таким образом, именно "общество", то есть подавляющее большинство населения. Но для того, чтобы претворять их в жизнь, ему сначала как раз и нужно стать реальной самостоятельной силой, обрести свое политическое представительство и тем самым получить фактическое право голоса в государственных делах. Без этого даже самые замечательные, логически безупречные планы и предложения мало чего стоят.


содержание