ПОЭЗИЯ ДЕРЕВЕНСКОГО ДЕТСТВА
Владимир Солоухин, "Капля росы"
1960 г.

Новая книга Владимира Солоухина принадлежит к числу тех счастливых книг, которые читаются не просто с интересом, а с искренним удовольствием. Прочтешь иную страницу, и жаль с ней сразу расстаться: вместо того чтобы перевернуть ее, медленно перечитываешь еще раз. И наперед знаешь, что через какой-то срок снова снимешь книгу с полки и ту же самую, уже хорошо знакомую страницу с прежним чувством перечтешь вновь.
Чем объяснить радость общения с этойкнигой?
Безупречно выделанной, художественно совершенной ее назвать нельзя. Недостатки есть, и видны они, так сказать, невооруженным глазом. Наиболее крупный из них (чтобы не омрачать укоризнами заключения, скажем об этом сейчас)-очевидное несоответствие содержания книги ее замыслу.
В самом деле, в авторском предисловии, не без некоторого кокетства построенном в виде диалога, замысел определен так: "Это книга про мое родное село Олепино. Если у вас из прочтения как бы отдельных и как бы разрозненных картин составится одна, общая и цельная, если вы будете иногда вспоминать и думать об Олепине, а главное, если вы будете вспоминать и думать о нем тепло, как о хорошем, добром знакомом, то больше мне ничего и ненужно".
Из того же предисловия следует, что в книге найдет себе место и история села Оленина ("Всякое дерево состоит не только из листвы и плодов, даже не только из ствола, но у него есть еще и корни..."), и портреты людей ("много людей, несколько десятков человек"), и природа, и "чисто колхозная тематика" ("в своем месте будут помещены целые таблицы цифр") - словом, задуманная картина мыслилась писателем не только цельной, но и весьма полной, захватывающей: если не все, то многие стороны жизни небольшого владимирского села.
В действительности все это получилось несколько иначе. "История" свелась к тому, что был приведен и кратко прокомментирован один - не слишком любопытный - сторический документ. "Чисто колхозная тематика" заняла в книге несколько больше места, но и тут автор не пошел дальше общеизвестных положений о причинах неблагополучия в нашем сельском хозяйстве в первые послевоенные годы и тех мерах, которые вызвали его быстрый подъем в течение последних пяти-шести лет. Художественного анализа перемен, которые за тридцать колхозных лет произошли в труде, в быту, в реальных отношениях и в сознании крестьян села Оленина, то есть того, чего всего естественнее было бы ждать от этой книги, в ней нет. Природа... Но о ней позже. Что касается "портретов", то намерение В. Солоухина "представить" читателю всех олепинских жителей, заранее зная, что многих из них он сможет только назвать, уже само по себе вряд ли было правильным. И хотя несколько лип обрисовано настолько определенно и живо, что ради них одних стоило бы прочесть эту книгу, тем не менее в целом, как и предчувствовал автор, "обход тридцати шести домов" местами действительно кажется "долог или даже обременителен".
После всего сказанного едва ли нужно добавлять, что картина жизни села совсем не получилась такой полной и цельной, какой хотел видеть ее писатель. Да и могла ли получиться? Здесь стоит вспомнить еще одно авторское указание: "Я взял за главное правило при написании этой книги пользоваться только тем. что вошло в мою память само собой, постепенно, исподволь, в то время когда у меня не было еще и мысли писать книгу про Олепино". "В то время..." Но какое же это время? Не надо даже знать заранее биографию писателя В. Солоухина, достаточно со вниманием прочесть его последнюю книгу, чтобы ответить на этот вопрос со всей определенностью: это первые четырнадцать-пятнадцать лет его жизни, детские и отроческие годы. Пятнадцатилетним он приезжает в отчий дом уже только на каникулы, и с этих пор в Олепине он гость; может быть, не такой уж редкий, но гость. Вот и выходит, что реальной основой книги стали впечатления детства - добротный, но, по размаху авторского замысла, я.вно недостаточный материал.
Просчет чрезвычайно поучительный! Он показывает, в какой степени глубоким должно быть проникновение писателя в жизнь, если картину этой жизни он хочет сделать по-настоящему художественной. Приступая к работе над книгой, В. Солоухин был, конечно, уверен, что знает свое родное село насквозь, вдоль и поперек, во всех отношениях, во всех измерениях. В действительности оказалось не так, и эта неравномерность знания материала точнейшим образом отпечаталась в художественной неравноценности отдельных страниц и глав книги. Все, что находится за пределами личного опыта деревенского мальчишки, то есть, конечно, весьма многое из "взрослой" жизни села, или совсем не отразилось в произведении, или описано правильно, небезынтересно, но не больше. И только когда речь заходит о том, что этот мальчишка доподлинно знает, лишь тогда у читателя холод новатый интерес сменяется наслаждением и возникает желание перечитать только что прочитанную страницу.
Оставим же теперь в стороне неосуществленную "энциклопедию олепинской жизни" (хотя здесь тоже есть великолепные места) и займемся ценнейшей и лучшей, как мне кажется, частью лирических очерков В. Солоухина. Это, если хотите, тоже своего рода "энциклопедия" - поэтическая энциклопедия деревенского детства. К счастью для читателя, хотя и в явное нарушение авторских планов, она заняла в книге довольно много места.
Книга открывается словами С. Т. Аксакова: "...Передавать другим свои впечатления с точностью и ясностью очевидности, так чтобы слушатели получили такое же понятие об описываемых предметах, какое я сам имел о них..." Этот эпиграф удачен втройне, ибо одновременно указывает и на метод автора-воспоминания, и на связь книги с определенной литературной традицией, и на то основное требование, которое ставил перед собою В. Солоухин. "Точность и ясность очевидности" - именно так можно определить художественное качестве страниц, отданных изображению деревенского детства. Впрочем, судите сами.
"До войны в нашем колхозе был обычай: около шести часов утра косцам в луга носили завтрак. А так как жены косцов, то есть наши матери, заняты в это время стряпней, а вторая женщина - сноха ли, дочь ли - найдется не в каждом доме, то завтрак носили дети и подростки.
...Все необыкновенно для нас в мире в эти ранние часы, в которые мы всегда спим, а сегодня оказались на лугу, возле реки. К воде подойдешь, она тихая, еще не проснулась, темная, таинственная. Желтые кувшинки замерли и теперь, утром, горят ярче, чем даже в солнечный полдень. Хоть мы и одеты по-утреннему: в пальтишках, в кожаных сапогах и фуражках, - хоть еще и не пригревает солнце и зябко будет, если раздеться, все же решаемся купаться. А сами разговариваем вполголоса, как разговаривают возле спящего человека, как будто река и правда спит. Сумела что-то такое внушить река, что не слышно ни смеха, ни громкого разговора. Разделся, так надо прыгать, не целый день стоять голышом на берегу! Кто-нибудь потрогает рукой воду и вскрикнет от неожиданности: "Парное молоко!" И ты знаешь, что теплой покажется вода, но все равно она неожиданно, чрезмерно тепла по сравнению с прохладным воздухом утра. И все равно, как ни готов к этому, воскликнешь удивленно: "Ой, братцы, парное молоко!" Когда прыгнешь в воду и немного очувствуешься, ждет новая неожиданность. Оказывается, вода не так уж тепла, сильно, крепко сжимает и освежает тело. а на берегу ожгет его, мокрое, утренним холодком".
"Змей нету в нашем лесу. Безбоязненно отправились мы, оснащенные глиняными кринками, к которым матери приделали удобные державки из веревочки; несешь крияку, как ведерко на поцепке. Попадется безлесный склон холма, окруженный темным квадратом елей. Не ощущаешь не то чтобы ветерка, но и никакого движения воздуха. Испарения смолы, сухие и жаркие, устоялись возле еловых пней, струятся, колеблются над поляной, как неразмешанный растаявший сахар в стакане горячего чая. Вокруг каждого пня растут ягоды. Так у нас называют землянику, а уже другие все ягоды зовутся по именам: брусника так брусника, костяника так костяника. Ягоды на открытых полянах возле раскаленных пней некрупные, вроде бы ссохшиеся, но очень сладкие. На молодой порубке, где не поймешь, что выше: сочная трава или осиновая поросль,- в тенистой, сырой прохладе вызревают ягоды величиной по наперстку, полные земляничной влаги своей, мягкие, нежные, с беленьким.и пятнышками там, где держались за материнскую ветку. Горсть за горстью кладешь в кринку. Сначала кринка заполняется скоро, но как дойдет до самого широкого места, так и замрет: кидаешь, кидаешь, а киданого нет. ...Я не помню, чтобы кто-нибудь из нас когда-нибудь принес "с краешками", не говоря уж про то, что "стогом". Но и та, что принесешь, высыпанная на белую тарелку, способна так распространить свой аромат, что все уголки избы наполняются им. Тотчас нужно класть землянику в чашку, заливать молоком и есть с мягким хлебом. Ночью ляжешь спать, только задремлешь, а веточка земляники с пятью крупными ягодами ясно встанет в глазах, проглянет, качнется в зеленой траве, и долго еще в глазах ягоды, ягоды, ягоды..."
Деревенское детство и беднее и богаче городского. Беднее-это каждый знает: ни роскошных дворцов пионеров, ни театров юного зрителя, ни встреч с писателями и Героями Советского Союза. Богаче-это тоже, пожалуй, известно, но известно гораздо менее точно, в слишком общей и неопределенной форме. Книжка В. Солоухина делает видимыми те сокровища, которыми безраздельно владеет сельская детвора.
В первую очередь это богатства родной природы. Природа средней полосы России нашла в Солоухине проникновенного выразителя и певца. Читатель почувствовал это уже по "Владимирским проселкам". В новой книге картины природы заняли еще большее место, а мастерство Солоухина-пейзажиста поднялось на новую ступень: сохранив в своих новых картинах присущую ему четкость рисунка, он в то же время стал более щедр на краски.
Пейзаж встречается в книге в двух видах. Во-первых, это те чисто ".пейзажные места очерков, где нет человека, нет действия и где перед нами предстает "природа сама по себе", природа как предмет созерцания и любования. Целые страницы посвящает писатель то заросшему кустарником и травами лесному буераку, то весеннему паводку на небольшой речке Ворше, то сверканию росного луга в лучах восходящего солнца, любовно и тщательно, с шишкинской полнотой выписывая все детали картины. В двух-трех случаях описание показалось нам излишне литературным ("чистое и голубое небо разлиновано, ис- хлестано розовым дождем высоких тонкоствольных берез..."), но в целом пейзажные страницы книги очень хороши. Красивые без украшательства, они исполнены жизнелюбия и патриотического чувства.
Выдержки, которые мы привели выше - сбор ягод на лесной вырубке, купание ранним июльским утром, - иллюстрируют другой (и, пожалуй, основной для этой книги) способ изображения природы. Вместо пространных пейзажных описании здесь несколько ярких и точных деталей, которые, бегло, наметив обстановку тон или другой сцены, выделяют в природе лишь то, что в данный момент имеет значение для деревенских ребятишек. Само слово "пейзаж" в этом случае как-то мало подходит. В том-то и дело, что природа здесь не нечто наблюдаемое со стороны, не "пейзаж", а живая участница человеческой жизни, раскрывающая для тех, кто с ней постоянно общается, не только свои внешние достоинства (красота), но и всю необъятностьсвоих внутренних свойств.
Для сельской детворы луг и гора, река и лес-неиссякаемый источник радостей и развлечений. Взять хотя бы лес. Ведь это не только земляника или костяника, брусника или малина, но и сладкий, душястый березовый сок; и перепрыгивающая с веткина ветку, дразнящая мальчишеские охотничьи инстинкты белка; и белое чудо весенних черемух; и вдруг найденная лисья нора или гнездо лесных пчел; и вырезанная в молодом орешнике или в старом можжевельнике палочка; и белый гриб, надежно спрятанный в осенней жухлой траве; и "многолюдная", как Невский, муравьиная дорога; и всегда далекая кукушка; и неожиданно, так, что обязательно вздрогнешь, срывающаяся с ветвей тетерка; и ежик, которого несут из лесу в видавшей виды кепке, .и многое, многое еще.
Лес... А ведь есть еще и река, где и рыбачат,, и купаются, и ловят раков, и вообще живут целые дни, забегая домой только затем, чтобы схватить кусок хлеба; и лапта, интереснейшая, очень живая и подвижная игра; и перед домом вороха свежей, пахяущеи солнцем и полем соломы, в которую "после полдневного июльского зноя так приятно зарыться",-длинный строй деревенских мальчишечьих забав. Те из читателей, кто вырос в русской деревне и кто .уже прочел книжку В. Солоухина, без сомнения, отметили про себя, как точен он и в описании этих забав и, главное, в передаче вызываемых ими ощущений. А у тех, кто рос в городе, наверное, шевельнулась в душе запоздалая зависть.
Деревенское детство всегда было посвоему радостно. Демократические писатели и художники дореволюционной России не раз с отрадой останавливали свой взгляд на крестьянских детях. "В их жизни так много поэзии слито",- писал Некрасов, впервые донесший до читателя эту поэзию. Правдивая и талантливая книжка В. Солоухина, тоже рассказывающая о жизни "крестьянских детей", только нашего, советского, колхозного времени, дает материал для интересных сопоставлений. Общего много. Можно сказать так: все, чем красно было детство Ванюши или Власа из знаменитого некрасовского стихотворения, - все в полном объеме перешло по наследству Вальке Грубову, Володе Солоухину, Борису Чернову и другим героям "Капли росы". Но есть и большая разница. Многократно воспета в старой литературе, в том числе и самим Некрасовым, поэзия сельского труда, но когда в стихотворении "Крестьянские дети" поэт касается этой темы, верность жизненной правде заставляет его омрачить общий светлый тон вещи печально-многозначительными оговорками:

- Довольно. Ванюша! Гулял ты не мало.
Пора за работу, родной! -
Но даже и труд обернется сначала
К Ванюше нарядной своей стороной...

И дальше:

Положим, он знает лесные дорожки,
Гарцует верхом, не боится воды,
Зато беспощадно едят его мошки,
Зато ему рано знакомы труды...

Героям разбираемой книжки тоже "рано знакомы труды", ее автор очень убедительно показывает, как исподволь, незаметно для себя проходит наша детвора в нормально-жлвущей колхозной деревне большую школу здорового трудового воспитания. Ребята сеяа Оленина возят на поля навоз, работают на молотьбе и вообще принимают участие во многих сельских работах. Имеющиеся в книге превосходные картины крестьянского труда даны в воеприятии не стороннего наблюдателя, а деревенского подростка, державшего в руках и топор, и пастушеский кнут, и косовище, и ручки плуга. Но труд здесь не только непротивоположен радостям ребячьей жизни, а, наоборот, становятся источником самых лучших радостей.
Например, молотьба. "Удивительно радостное охватывает чувство, когда молотьба войдет в ритм и все пятнадцать человек, занятых на молотьбе, станут как бы одно, и незаметно летит время, только мелькают снопы, только равномерно хрустит в молотилке солома. Я любил становиться на разрезание снопов перед самым Андреем Павловичем (машинистом.- Ю. Б.) и, чтобы погорячее работать, резал один, а не с кемнибудь вдвоем. Кроме того. я придумал для этого обламывать серп почти наполовину, и этот короткий огрызок серпа был очень беспощаден в работе. Войдешь в ритм или, лучше сказать, в колею работы - и режешь и режешь одним и тем же экономным движением тугие соломенные пояски, и хотя едва успеваешь делать эту работу, молодое тело, разогревшиеся мышцы хотят, просят, чтобы еще быстрее крутилась машина, чтобы еще чаще мелькали снопы, чтобы еще дружнее шла вся работа".
Молотьба описана в книге очень подробно, мы выписали только малую часть этого описания, но надеемся, что и по этой выдержке читатель почувствует, как ярко и сильно передана писателем и извечная поэзия сельского труда и та новая поэзия и красота, которая заключена в дружной коллективной работе.
...Строго говоря, "энциклопедия деревенского детства", представляющая собой - еще раз повторим - лучшую часть новой книги В. Солоухина, тоже не совсем полна. Но такая абсолютная полнота в художе- ственном произведении и труднодостижима и малообязательна. Важно то, что здесь-то как раз из как бы отдельных и как бы разрозненных картин" действительно составляется "одна, общая и цельная" картина и что эта картина вызывает у читателя желаемые теплые и светлые чувства. Без сентиментальности, несвойственной характеру русского человека, но с искренней любовью к родному деревенскому миру, с веселой улыбкой или "взрослой грустью сладкой" перебирает писатель свои детские и отроческие воспоминания. И несмотря на то, что внешняя сюжетная занимательность в книге начисто отсутствует (да в ней и нет "сюжета" в обычном смысле этого слова), ее эмоциональное воздействие на читателя очень сильно. Ведь это воспомдяания нашего современника, воспоминания о том, что пережито многими из нас. Живые подробности, любовно удержанные памятью писателя, ярким светом освещают кладовые нашей собственной памяти. И хотя при этом в нашем воображении возникают картины, в чем-то отличающиеся от той, которую рисовал себе автор, и вместо владимирского села Олепина мы видим какие-то совсем другие-новгородские, костромские или даже сибирские - места, это не плохо, а, наоборот, очень хорошо. Омытая теплой волной добрых .воспоминаний о прошлом, душа становится восприимчивее к прекрасному в настоящем - за это одно можно быть благодарным писателю и его поэтической книжке.


содержание
библиография