О ЧАСТУШКАХ
1968 г.
Частушку в России знают все. С конца прошлого столетия и до наших дней она была и остается одной из характернейших примет народного быта, в особенности сельского. Сошлемся на свидетельства современных писателей - знатоков деревни.
Ефим Дорош, "Деревенский дневник": "Долго тянется воскресный день летом в деревне. На травке возле изб сидят старухи с внучатами. Тут же и женщины помоложе. Появился первый гармонист, лениво растягивая гармонику, прошелся серединой улицы. Вышли и девчата, сперва - подростки, а за ними - невесты...
Появился еще один гармонист, и начался "елецкий", весьма распространенный по деревням танец. Танец этот состоит в том, что две или четыре девушки, выйдя в круг, принимаются медленно кружиться и отчаянно топотать ногами. Руки у них при этом безвольно опущены, лица - нарочито бесстрастные. От времени до времени какая-нибудь из девушек пронзительно выкрикивает частушку, выкрикивает с какой-то серьезностью, с подчеркнутой деловитостью:
Нас и хают и ругают,
А мы хаяны живем.
Мы и хаяны - отчаянны,
Нигде не пропадем!..
До поздней ночи топочет под окнами "елецкий".
Александр Яшин, "Вологодская свадьба": "Галя (невеста.- Ю. Б.) плакала плохо, вскрикивала фальшиво, и тогда на выручку ей пришла молодица, жена брата. Она пробилась в угол и с ходу взяла такую высокую ноту, так взвизгнула, прижав голову золовки-невесты к своей груди, что все вздрогнули. А девушки подхватили ее крик и запели частушки, более подходившие к судьбе этой молодки:
Не ходи, товарка, замуж
За немилого дружка.
Лучше в реченьку скатиться
Со крутого бережка.
Не ходи, товарка, замуж,
Замужем неловко жить:
С половицы на другую
Не дают переступить.
Дела сразу пошли лучше: по-серьезному разжалобилась и завыла невеста, хотя лицо ее от слез только больше разгорелось, начали прикрывать глаза платками ее товарки, в голос заревели вдовы. Даже я едва сдерживал слезы: так получалось все естественно и горестно".
Петр Ребрин, "Головырино, Головырино...". По ночной деревне идут девушки и поют "страданья":
"Где ж ты. милый.
Где ж ты та-а-ма.
А я здесь с тоски про-па-ла...
Вот платочек - сини коймы.
Утирайся, меня помни...
Они двигались по улице, в которой была пропасть лунного света. Ядреный морозный воздух, перехватывавший горло, звенел их молодыми голосами. Они были, наверно, слышны и за оврагом и на всех уличках и в закоулках этой нескладно разметавшейся по косогорью деревни".
Ни один из процитированных авторов не занимается частушкой специально, но, рисуя современные деревенские картины, не может не упомянуть о ней. Впрочем, ее можно услышать и во дворе городского многоэтажного дома: переселяясь в город, сельская молодежь привозит ее с собой.
Частушка - один из немногих живых жанров русского фольклора. Собственно, только она да еще анекдот (короткий устный рассказ сатирического или юмористического содержания) и представляют современное устное художественное творчество. Но анекдоту пока не везет. Его не собирают, не издают, не изучают. А между тем среди сотен и тысяч нынешних анекдотов немало поистине талантливых произведений, великолепных образцов современного народного юмора.1
Частушка в этом смысле оказалась несравненно счастливее. Ей посвящаются книги и диссертации, ее исполняют по радио, то и дело издают - за годы советской власти в центральных и местных издательствах появилось несколько десятков частушечных сборников. Беда, однако, в том, что до самого последнего времени научное и художественное качество таких публикаций сильно уступало их количеству.
Когда один за другим просматриваешь сборники частушек, изданные в течение двух-трех последних десятилетий, то при некоторых внешних различиях (объем, оформление и т. д.) почти все они обнаруживают большую степень внутреннего сходства - в построении своем, в принципах отбора и организации материала.
Начать с названий. Обычно они звучат так: "Колхозные частушки", "Советские частушки", "Частушки наших дней" и т. д. В любом из этих заглавий уже заложено, как видим, определенное - тематическое или временное-ограничение состава публикации. Впрочем, само по себе такое ограничение еще не вызывает возражений. Наряду с полными публикациями частушечных записей без разделения материала по тем или иным временным, социально-историческим и прочим признакам вполне законны и могут иметь немалую ценность публикации более узкие, так сказать специализированные. Они могут быть вполне добротными, в полной мере отвечающими научным принципам фольклористики и достаточно "представительными" с точки зрения изучения народной жизни. К тому же если употреблять приведенные заглавия ("колхозная частушка", "советская частушка" и пр.) в их точном значении, то любое из них оказывается весьма широким и емким.
В самом деле, что такое, скажем, "советская частушка"? При простом и естественном взгляде на вещи это едва ли не всякая частушка, родившаяся на почве советской жизни, то есть всей жизни нашего общества в ее разнообразии, сложности и противоречивости. Это совместная, но отнюдь не одинаковая жизнь большого числа различных социальных слоев и групп, иные из которых довольно далеко отстоят друг от друга по своим интересам, бытовому укладу, материальной обеспеченности и культурному уровню. Взятая в разрезе историческом - это большая, героическая и трудная судьба нашего народа со всем, что в ней было: с комсомольским энтузиазмом первых пятилеток и с очередями за хлебом и ситцем, с коллективизацией, с тридцать седьмым, сорок первым и сорок пятым годами, с великими стройками коммунизма и трудным бытом послевоенной деревни, с XX и XXIII съездами партии, с космическими успехами и многообразием наших ежедневных земных забот. Вполне понятно, что, произрастая на такой почве, частушка не может не быть явлением весьма пестрым и разнообразным.
Надо сказать, в двадцатые годы такое отношение к советской частушке было вполне обычным. Но впоследствии этот термин стал все больше приобретать иное значение, гораздо более узкое. И если мы обратимся к высказываниям наших фольклористов тридцатых, сороковых и пятидесятых годов, то увидим, что для них это понятие- "советская частушка" (равно как и другие подобные ему: "колхозная", "современная" и пр.)-очерчивалось уже гораздо более строго.
"Современная советская частушка, - писал, например, В. Сидельников,- красочна, жизнерадостна и интересна по своему содержанию. Она поет: о партии, о Ленине и Сталине, о политическом и культурном росте трудящейся молодежи, об огромных культурных сдвигах в деревне о новом, социалистическом отношении к труду, о Конституции и т. д."2. Мысль о том, что принцип зачисления тех или иных частушечных текстов в "современные советские" должен быть строго избирательным, весьма рельефно выразила и А. Мореева. Характеризуя частушки, звучавшие на деревенской улице в начале тридцатых годов, она писала: "и если внимательно прислушаться к тому, поют и как поют, можно убедиться, что не все в этом обильном песенном репертуаре одинаково ценно как с. идеологической, так и художественной стороны. Бездарная халтура, пережитки буржуазного сознания, а порой и явные вылазки классового врага - вот отрицательная сторона частушечного репертуара в деревне, с которой победоносно борется жизнерадостная, остроумная советская частушка". И далее: "Вредной старой частушке наша передовая, комсомольская молодежь противопоставляет радостные песни, в которых органически сочетаются мотивы любви, труда и борьбы за лучшую жизнь строителей социалистического общества"3.
Как можно видеть, "советская частушка" и "частушечный репертуар" тогдашней советской деревни для В. Сидельникова и А. Мореевой далеко не одно и то же. К советской фольклористы относят здесь только ту частушку, которая, во-первых, жизнерадостна и остроумна, во-вторых, свободна от каких-либо "пережитков буржуазного сознания" и отражает лишь совершенно определенный круг общественных тем, да и поет ее не кто иной, как "передовая, комсомольская молодежь". Словом, тут уже перед нами такое сужение жанра, которое определено чисто нормативными, оценочными критериями. Речь идет здесь уже о некоей, так сказать, "идеальной" советской частушке.
Впрочем, даже и такой принцип отбора еще можно как-то оправдать, если бы речь шла, например, о составлении карманных сборничков в помощь сельским пропагандистам и коллективам художественной самодеятельности. В конце концов сама по себе задача отобрать из частушечного репертуара советской деревни только то, что может проиллюстрировать какие-то черты нового быта, нового отношения к труду, комсомольского энтузиазма и т. д., вполне уместна при составлении подобного рода сборников.
Но, во-первых, в те времена, к каким относятся приведенные высказывания, подобный принцип отбора превращался уже в некую общую методологию, действие которой распространялось и на публикации, явным образом претендовавшие на представительность и научность. А во-вторых, отделяя "современную советскую частушку" от ее невоспитанного окружения, возводя ее в некий высший идейно-художественный ранг, наши фольклористы начинали уже предъявлять соответствующие требования и к самим творцам частушки. Им предлагалось нечто вроде производственного плана. "Задачи современной частушки,- читаем мы в одной инструктивной брошюре конца тридцатых годов,- показать яркие образы новых героев труда... энтузиазм и героику всесоюзного социалистического соревнования.
Глубокая дружба народов СССР, моральное и политическое единство советского общества, советский патриотизм и вопросы обороны также должны занять почетное место в тематике частушки".4
Наряду с такими постоянными задачами определены были и временные, "Мы должны,- говорилось в той же брошюре,- мобилизовать творческую активность массы частушечников на художественною пропаганду исторических решений XVIII съезда ВКП(б), на борьбу за реализацию важнейших задач Третьей пятилетки"5. Подобным образом представляли себе общественную функцию современной частушки и многие другие фольклористы этого периода,
И вот примерно с середины тридцатых годов частушка стала предметом особого внимания. О ней заговорили, ее начали усиленно и повсеместно издавать. Собирались районные и областные семинары частушечников, устраивались смотры и конкурсы. Была выдвинута новая для фольклористики идея - о "руководстве частушечной самодеятельностью масс"6 и вообще фольклором 7. Правда, как показал опыт, на само народное творчество, на реальный "частушечный репертуар" деревенской улицы подобные мероприятия не оказали почти никакого влияния, зато во всем, что касалось печатных публикаций, какой бы то ни было "самотек" был начисто устранен.
2.
Прежде всего здесь действовал принцип строжайшего отбора. Не случайно большинство частушечных сборников как в областях, так и в центре выходило в виде тощеньких книжечек небольшого формата. Свидетельства самих составителей на этот счет весьма красноречивы. "В распоряжении издательства,- говорилось, например, в предисловии к саратовскому сборнику,- было около десяти тысяч частушек. Из них включено в сборник менее одной десятой части"8. А вот свидетельство, более близкое к нашему времени. Оно принадлежит К. Ф. Яковлеву, составителю сборника, изданного в 1959 году в Ярославле. Сообщив, что "в сборнике более трех с половиной сотен частушек", он поясняет: "Разумеется, не все собранное могло быть включено в эту книжку. Так, студентка Татьяна Соколова представила более тысячи частушек... несколько тысяч - в тетрадях любителя народного творчества Ивана Васильевича Белозерова"9.
Почему же нельзя было все это напечатать? Ответ весьма примечателен. Оказывается, составителя интересовали по преимуществу те частушки, которые "отмечены духом нашего времени" - в таком сугубо конкретном его понимании: "Новое дыхание времени сразу же чувствуется в первом разделе, который обозначен двустишием:
Семилеточки шаги
По всей стране протопают"10.
Подобные критерии отбора не были, конечно, изобретением К. Ф. Яковлева. К моменту выхода его книжки они давно и, казалось, нерушимо царили в издательской практике. Легче всего попадали в сборник частушки с общественно-производственным содержанием, "жизнеутверждающие" по своему настроению и смыслу. Частушки любовные встречали на своем пути плотный фильтр, сквозь который большинство из них не могло проникнуть. Что же касается так называемых "самокритических" частушек, то на этот счет в известной нам инструктивной брошюре содержалось следующее строгое указание: "Самокритические частушки на местные темы (возможность самокритических частушек на общие темы вообще не предусматривалась.- Ю. Б.) имеют ценность только в пределах создавшего их производственного или общественного коллектива, за его пределами они теряют свое художественное значение (?) и могут даже приобретать искаженный смысл в силу обобщающего характера образа частушки как жанра". В стенгазете их публиковать не возбраняется, "но ни в коем случае (!) такие частушки не следует печатать в районной или областной газете и тем более в сборниках"11.
Итак, отбор. Но при такой строгости отбора возникала уже опасность, что подлинно народного частушечного материала, способного удовлетворить предъявляемым ему требованиям, окажется слишком мало. Поэтому широко пошли в ход частушки, которые З. И. Власова и А. А. Горелов именуют "самодеятельными". К этой категории относятся частушки, сложенные в коллективах художественной самодеятельности и профессиональной эстрады, а порой и просто сочиненные местными литераторами.
Изготовление таких частушек не требовало большой затраты умственных сил и, судя по всему, нередко носило характер крупносерийного производства. Взять, к примеру, в поминавшемся саратовском сборнике раздел, который озаглавлен: "Мы в колхозе зорким глазом за границею следим". На странице 48 читаем:
Гляну, гляну я на запад,
Гляну, гляну на восток.
Мой миленок лучший снайпер -
Ворошиловский стрелок.
Чуть ниже эта тема варьируется так:
Хороши девчата наши -
Это знает все село.
Лучше всех моя Параша -
Ворошиловский стрелок.
Переворачиваем страницу:
У Сережи есть пригожий
Светлой кожи пиджачок,
Подруженьки, нам дороже
Ворошиловский стрелок.
На той же странице 49 безвестный автор убеждает сомневающихся:
В саду яблоки поспели.
Где четыре, где пяток.
Мой миленок в самом деле
Ворошиловский стрелок.
Ворошиловские стрелки встречают нас и на следующей, 50-й странице:
На мне платье кружевное
И батистовый платок.
Полюбил меня Афоня -
Ворошиловский стрелок.
Но сколько можно находить новых рифм и словесных фигур? Волей-неволей начинаешь повторяться:
Моего миленка знает
Все колхозное село,
Он селькор и лучший снайпер,
Ворошиловский стрелок.
На страницах саратовского сборника рассыпан целый взвод ворошиловских стрелков - мы могли представить читателю только часть из них. Подобные "крупные серии" легко обнаруживаются и в других разделах книги. Вот, уже без всяких комментариев, несколько выписок из "самокритического" раздела:
Я к Семену не пойду (?),
Мне Семен не нравится,-
Час работает на поле.
День без дела шляется (стр. 99).
Посмотрите на Акима:
Он без дела шляется.
Не гуляю я с таким.
Лодырь мне не нравится (стр. 100).
Я к Даниле не ходила (?),
Лодырь мне не нравится,
Он уборкой урожая
Плохо занимается (стр. 114).
Не хочу гулять с Борисом.
Лодырь мне не люб такой.
У Бориса тракториста -
В поле каждый день простой
(стр. 108).
Распрощуся я с Ермилом.
Лодырь мне не люб такой,
Он работает лениво.
Час - на пашне, два - простой.
(стр. 112).
И т. д. и т. п. Почерк, как видим, везде один и тот же.
Нельзя сказать, чтобы подобные "литературные" частушки отличались большими художественными достоинствами. Напротив, им, как правило, свойственны такие черты, как "убогость языка, отсутствие чувства внутренней формы слова, дидактизм, унылая унисонность..." 12. Однако они были хороши тем, что обычно оказывались вполне "на тему" публикации.
Правда, тут возникало одно деликатное обстоятельство, которое не так-то просто было обойти: "самодеятельные" частушки - с их индивидуальным авторством, с их предназначенностью для печати или для сцены - не подходили под понятие "фольклор" ни по каким признакам, кроме жанра. Признать подобные частушки фольклором - значило опрокинуть основные постулаты фольклористики: коллективность создания, изустность распространения, безыскусственность и др. Не признать - значило закрыть для них дорогу в сборники народной частушки.
В этом трудном положении на выручку практике пришла, как и полагается, теория. Поскольку прямо отстаивать фольклорный характер "самодеятельных" частушек было невозможно, вопрос ставился несколько иначе: какие частушки следует считать подлинно народными? Лукавство такой постановки вопроса заключалось в том, что к вопросу о подлинности частушки как произведения фольклора ("народного творчества") незаметно примешивался вопрос об ее "народности" как произведения искусства вообще. Здесь-то и совершалась едва уловимая подмена понятий: теоретик, делая вид, будто отвечает на поставленный вопрос, незаметно переводил разговор в общеэстетическую плоскость рассуждений о народности. "Подлинно народной частушкой будет та, которая отвечает запросам и вкусам населения"13. "Частушка - независимо от того, кто ее сочинял - колхозник или профессионал-литератор,- будет подлинно народной, если она реалистически правдиво отражает жизнь народа, его мысли, чувства, его трудовую энергию, героизм в борьбе с внутренними и внешними врагами социалистического общества"14. Всякая разница между настоящей частушкой и "самодея тельной" при таком способе рассуждения стиралась начисто.
Но вот предварительная подборка материала проведена, остается расположить его в книжке. "За последние годы,- писал А. Гуревич, автор вступительной статьи к сборнику, выпущенному в 1939 году в Улан-Удэ,- мы встречаемся с новым методологическим принципом опубликования частушек. Принцип этот рожден нашей замечательной советской действительностью"15. Здесь автор не вполне точен: принцип, о котором он говорит, применялся и в некоторых дореволюционных изданиях. Новым было лишь то употребление, которое получил он в сборниках, подобных улан-удинскому. Что же это за принцип? "Составители сборников берут тематически связанные между собой частушки, объединяют их одним ведущим заголовком, который выражает мысли и чувства всего советского народа. Заголовок каждой темы, как правило, берется из того или из другого обобщающего, ведущего частушечного текста"16.
Речь идет, таким образом, о тематическом принципе публикации. А своеобразие его ис пользования применительно к современной частушке заключается в том, что составителя интересуют только такие частушки, которые выражают - ни много ни мало - "мысли и чувства всего советского народа". Предполагается, что эти самые "мысли и чувства" известны составителю заранее и потому он может без труда отделить "обобщающие, ведущие (!) частушечные тексты" от рядовых, обыкновенных.
Просматривая сборники частушек один за другим, встречаешь, как правило, одни и те же тематические разделы. В улан-удинском сборнике они озаглавлены так: "Мы живем теперь в колхозе по уставу Сталина", "Каждый знает, каждый любит Сталинского сокола", "Стала женщина в почете бесконечно высока", "Смычку города с деревней закрепляет наш заем". "Кулаку колхозным строем мы всадили в сердце нож" и т. д. (всего тринадцать разделов).
Что бросается в глаза, когда рассматриваешь этот перечень? Прежде всего его дробность. Почему бы, кажется, не свести воедино, скажем, все частушки на общественно-политические темы? Соображения тут, по-видимому, были самые простые. Например, тема Красной Армии. Важная это тема? Безусловно. Достойна ли она, по важности своей, специального раздела в сбор нике? Разумеется, достойна. И напротив: удобно ли, правильно ли будет, если столь важная тема не получит в сборнике специального раздела? Нет, конечно, неправильно и неудобно. Создается раздел о Красной Армии. А Советы? А Конституция? А антирелигиозная пропаганда? А подписка на заем? Да, конечно, отсутствие в сборнике любого из таких разделов нельзя не рассматривать как серьезное упущение...
Но поскольку раздел создан, его нужно достойным образом "укомплектовать". Не удобно, если в нем окажется слишком мало частушек,- это может скомпрометировать важную тему. Вот и приходится к одной подлинной частушке прибавлять пяток "самодеятельных", брать материал из вторых, из третьих рук, пренебрегать его художественным качеством и т. д. Это с одной стороны. А с другой - всячески сжимать и просеивать тот раздел, где материала всегда в избытке,- раздел частушек о любви,- иначе другие разделы будут в соседстве с ним выглядеть слишком бедными. К тому же любовь - чувство личное, а личное, как известно, не может занимать в нашей жизни слишком много места... Быть может, люди, занимающиеся изданием частушки, не всегда рассуждали в точности таким образом, но поступали-то они именно так.
Заданность, заданность, заданность. Она проявлялась и в том, что тематика публикации выводилась не из наличного материала, а из неких априорных соображений; и в том, что открывали сборник всегда разделы с общественно-производственным содержанием (располагавшиеся тоже, как правило, по ранжиру - по убывающей значительности затрагиваемых предметов), "личное" же вообще загонялось в конец, в хвост; и в том, наконец, что каждый заголовок не только обозначал границы темы, но и полностью предопределял ее решение. В самом деле, трудно себе представить, что бы под рубрикой "Стала женщина в почете бесконечно высока" могла найти себе место такая, скажем, частушка:
Бабы сеют и боронят.
Огороды городят.
Мужики сидят в правленье.
Папиросами чадят(1182) 17.
Частушки, помешенные в улан-удинском сборнике под этой рубрикой, выдержаны, понятно, в совершенно иной тональности:
Бригадирша Иванова
На собрании сказала.
Что ударница Купцова
Тысячу снопов связала (стр. 183).
Или:
Мы избрали Ольгу
Депутаткою в Совет.
Пусть она в Москву поедет.
Передаст вождю привет (стр. 185).
Таким образом, в условиях, когда частушке отводилась чисто иллюстративная роль, применение тематического принципа только увеличивало разрыв между подлинным "частушечным репертуаром" деревни и его печатными отражениями.
Не были в этом смысле исключением и те частушечные сборники, где наряду с записями советских лет представлены и дореволюционные. Они строились по принципу противопоставления: в прошлом - беспросветное горе и мрак, в настоящем - радость и веселье. Такое однолинейное противопоставление в сочетании с тематическим принципом публикации частушек, по-видимому, особенно стимулировало издательскую "самодеятельность".
Вот, например, частушка:
Ты, машина, ты, машинушка,
Железные тяжи!
Увезешь меня, машинушка,
Далеко ли, скажи?
В сборнике "Русская частушка" ("Советский писатель". М. 1941) мы находим ее в дореволюционном отделе под рубрикой "Рекрутчина и солдатчина" (стр. 25), и по началу у нас не возникает сомнений в том, что место ей отведено в сборнике правильно. Действительно, по своему настроению, по чувствам (грусть прощания с родными местами перед отъездом в неизвестность и даль) она созвучна многим старорекрутским частушкам и не выделяется в окружающем контексте.
Правда, если бы присмотреться чуть внимательнее, можно было бы заметить, что ни чего специфически рекрутского в этой частушке нет. Вместо рекрута ее мог в те времена сложить, скажем, переселенец или просто человек, отправляющийся в дальние края на заработки. Нельзя с полной уверенностью утверждать даже и то, что это мужская частушка: разве не могла ее спеть девушка, по той или иной причине вынужденная покинуть родной дом?
Но даже если бы такие соображения и приходили в голову при чтении, степень вероятности рекрутского происхождения этой частушки оставалась бы все-таки достаточно высокой. И вдруг, просматривая в конце книги "Указатель использованных источников", мы, к изумлению своему, узнаем, что и эту и ряд других частушек, помещенных в том же разделе, составитель сборника В. М. Сидельников записал... в деревне Носово Коммунистического района Московской области в 1931 году!
Конечно, и при этих условиях догадка составителя могла оказаться правильной: частушечный "век" бывает иногда довольно долгим. Но степень ее вероятности теперь во много раз меньше. Во-первых, если частушка эта в самом деле "рекрутская", то почему не мог ее сложить призывник 1929-го, 30-го, 31-го года? Или чувство грусти при расставании со своей деревней, с родными и близкими было ему уже неведомо? Во-вторых, разве только призывника ждала в те годы - в годы первой пятилетки, в годы коллективизации и ликвидации кулачества как класса - дальняя дорога, "машинушка, железные тяжи"? А самое главное - никакую, даже гораздо более обоснованную догадку составитель и издательство не имели ни малейшего права выдавать за факт.
Эпизод, рассказанный нами, к сожале нию, не был исключением. Если мы откроем книгу "Русские частушки" (Гослитиздат, М 1956. составители Н. И Рождественская и С. С. Жислина), один из наиболее объемистых и претендующих на солидность частушечных сборников последнего тридцатилетия, то здесь подобных "вольностей" можно обнаружить еще больше. Есть тут, к примеру, частушка:
Не завидуйте, подружки,
Что мы в городе живем.
Вы с постелюшки встаете,-
Мы с работушки идем (стр. 49).
Она помещена в отдел "Частушки о старой жизни" под рубрикой "Работа крестьянская" (?), хотя, как выясняется из такого же "указателя источников", записана Н. И. Рождественской не ранее 1928 года. Как будто после революции у нас уже не было ночных смен или работа в них перестала быть тяжелой!
Еще пример. В том же дореволюционном отделе, под рубрикой "Женская доля":
С неба звездочка упала,
На земле растаяла.
Рано-рано меня мама
Сиротой оставила (стр. 83)
Ты, подруга моя Аня,
Горю не давайся.
Хотя горе, хотя два.
Ходи - улыбайся (стр. 90).
(Записи С. С. Жислиной, 1938 год)
Вновь остается только развести руками. На каком основании эти частушки объявлены "старыми"? Разве в 1938 году люди не оставались сиротами, и у них не могло быть горя? И опять-таки: почему в этих частушках, особенно в первой из них, усматривается именно "женская доля"? До сих пор считалось, что сиротами бывают люди обоего пола.
Но пусть перед нами действительно дооктябрьская частушка, которая не забылась и была записана через двадцать пять - тридцать лет после своего рождения. Можно ли просто взять и зачислить ее в разряд "частушек о старой жизни"18? Ведь если частушка живет, то не означает ли это ее современности, созвучности каким-то бытующим настроениям и чувствам?
И напротив: если уж исходить из возможности длительного бытования частушки, то почему не распространить эту возможность и на частушки мажорного, так сказать, звучания? Почему, скажем, частушка, записанная Н. И. Рождественской в 1933 году:
Я не стану к барабану.
Стану веялку вертеть,-
Стану веялку вертеть.
Про милoго песни петь (стр. 299),-
должна быть занесена непременно под рубрику "Социалистический труд"? Разве не могла она возникнуть в недалекие еще тогда доколхозные (а то и дооктябрьские) времена?
То же самое и в сборнике В. М. Сидельникова. Под рубрикой "Новый труд" читаем:
Солнце ходит высоко -
Уж весна не далеко.
К севу времечко идет -
Поле скоро позовет (стр. 69).
Или:
Я косила осенью.
Любовалась озимью,
Вот так озимь, вот так рожь,
Урожай будет хорош! (стр. 74).
Почему бы, справедливости ради, не предположить, что и эти частушки, записанные составителем в 1936 году, сложены в каком-нибудь 1895-м или 1910-м? Разве и в те времена не звало к себе поле крестьянина, и разве не радовала его мысль о будущем урожае?
Впрочем, как бы убедительно ни звучали подобные доводы (а они, надо думать, приходили в голову фольклористам и двадцать и тридцать лет назад), в практической деятельности все равно руководствовались не ими. Принцип тут был другой: частушки, говорящие о дурном и неприглядном, независимо от времени записи, зачислялись по ведомству "старой жизни"; в современном же отделе, как и в специальных сборниках "советской частушки", царил сплошной мажор. Грусть допускалась здесь только в "любовных" разделах, да и то в порядке исключения, а критические ноты были выверены по особому камертону со строгим соблюдением табели о рангах: можно было посмеяться над колхозным бригадиром, в крайнем случае, над председателем колхоза, но уже, скажем, директор МТС был как бы выше частушечной критики.
Конечно, и в сборниках, составленных по такому принципу, всегда был определенный процент подлинного материала, на нем при чтении отдыхаешь душой. Например, в советских разделах того же сборника "Русская частушка" под редакцией В. М. Сидельникова можно встретить действительно народные тексты, заключающие в себе живые приметы нового общественного сознания и быта:
Куплю Ленина портрет -
Золотую рамочку.
Вывел он меня на свет -
Темную крестьяночку (стр. 59).
Или:
Что ты, милый, редко ходишь,
В пятидневку восемь раз.
Если кажется далёко,
Приходи, живи у нас (стр. 114).
Но, к сожалению, не такие частушки определяют впечатление от сборника. Скорее напротив: своей непридуманностью и живостью они контрастируют с общим обликом этого и многих других подобных изданий, лишь резче оттеняя их характерные недостатки.
3.
Каковы методы, таковы и результаты. Сейчас, когда один за другим пересматриваешь частушечные сборники, изданные в тридцатые и последующие годы, диву даешься, как неполно, приблизительно, а порой и просто неверно отражало содержимое этих сборников подлинную жизнь народа.
Взять, например, послевоенный период. Известно, в каком тяжелом положении находилась тогда наша деревня. А на страницах частушечных сборников, выходивших в это самое время, текли молочные реки в кисельных берегах. Послевоенная деревня выглядела здесь краем всеобщего довольства, процветания и ничем не омраченной радости:
Широки поля колхоза,
Высоки у нас дома.
Нет на свете нас счастливей:
Хлебом полны закрома.
Старый месяц на исходе,
Новый нарождается.
Кто живет теперь в колхозе,
Ни в чем не нуждается.
В вечность канули тревоги.
Жизнь прекрасная течет;
Молодым везде дорога,
Старикам везде почет 19.
Эти частушки выписаны нами из вологодского сборника 1952 года 20; в других сборниках читателя ждали точно такие же райские кущи. Частушечные публикации представляли собой в этом смысле полную параллель произведениям тогдашней "бесконфликтной" беллетристики; иллюстративная фольклористика была родной сестрой иллюстративной литературы. Они росли из одной почвы.
Не следует думать, однако, что вся беда была в "лакировке действительности". Крайности сходятся: попытки приукрасить жизнь и мнения деревенского жителя то и дело оборачивались в частушечных публикациях обидным и несправедливым поклепом на него же самого.
Это может показаться странным, так как обвинение в "поклепе" обычно связывается с подозрением в очернительстве и скептицизме. Все дело в том, однако, что и похвальное, бодряческое слово может восприниматься как поклеп и несправедливость. Чем, если не поклепом, была попытка выдать за народное творчество, за непосредственное выражение народной души эти десятки страниц бездарного славословия, эти бестелесные, лишенные всякого живого чувства, отупляюще-однообразные поделки редакционных стихоплетов? А сама эта попытка представить всю жизнь русского крестьянина со времен двадцатых годов как сплошное благоденствие? Разве не была она обидным преуменьшением трудового и ратного подвига народа?
Но это еще не все. Во многих частушечных сборниках деревенской девушке и парню приписаны такие общественные добродетели, которые даже с точки зрения элементарной человеческой нравственности представляются весьма сомнительными.
Вот некоторые примеры. Они взяты из трех одноименных сборников, почти одновременно вышедших в Куйбышеве, Иванове и Саратове. В куйбышевском сборнике, который, кстати сказать, в одном солидном фольклорном издании удостоился похвалы за "значительную представленность" в нем "политически проверенной частушки"21, есть, например, такая частушка, долженствующая, очевидно, иллюстрировать классовую сознательность советского крестьянина и его способность поставить общественное выше личного:
В саду яблонька кудрява.
Ей название - анис.
Ты лишенка, я - колхозник,
За мной больше не гонись 22.
Столь же строго блюдет свою социальную чистоту "лирическая героиня" ивановской частушки:
Не пойду замуж за Петю.
Сколько бы ни сватали:
Как несдатчика в газете
Петю пропечатали 23.
Особенно изобилует примерами подобной "сознательности" саратовский сборник.
Я не знаюся с Аришкой,
Нету смысла (!) знаться с ней,
У Аришки в трудокнижке
Лишь пятнадцать трудодней.
Брошу лодыря я Прова -
Я не парочка ему.
Выйду замуж за другого,
За стахановца Фому.
Любовь и семейное счастье здесь столь же прямо зависят от трудовых успехов, как в будущем, "производственном романе" конца сороковых - начала пятидесятых годов. В других частушках любовь поставлена в зависимость от иных, но не менее конкретных условий.
Я гуляю с Ермолаем,
Провожу с ним вечера,
Он задолженность по займу
Ликвидировал вчера.
Уходи-ка, милый мой.
Рядом не присаживай (ся?).
Облигацию купи.
А потом ухаживай.
Альтернатива проста: любовь или облигация. Но, оказывается, можно упростить отношения еще больше:
Парни, ежели гулять
С нами вы хотите.
Облигаций новеньких
Нам приобретите. 24
Если верить цитируемым книгам, деревня тридцатых годов населена была бездумными и послушными пошляками, для которых не существовало ни совести, ни доброты, ни великодушия, ни любви.
Сам по себе факт существования подобных пошляков оспорить трудно: ведь кто-то составлял эти сборники, кто-то сочинял для них материал, кто-то их редактировал, цензуровал, издавал, кто-то даже произносил по их адресу похвальные слова в печати. И нельзя сказать, чтобы частушки вроде тех, что приведены были выше, не выражали вообще никакой нравственности. Нет, они выражали, и довольно точно выражали, ту особую мещанско-бюрократическую "нравственность", которая складывалась на основе известной концепции, низводившей рядового человека на роль "винтика". Но при чем здесь народная частушка?
Пожалуй, единственное, о чем можно составить сколько-нибудь достоверное представление по частушечным публикациям тридцатых-пятидесятых годов,- это всякого рода "текущие кампании", проводившиеся в деревне 25. По сборникам, выходившим за эти годы, легко проследить, какие темы занимали в разное время нашу печать.
Ой. подруга, запевай,
Сколько хватит голосу!
Про защиту урожая,
Про лесную полосу 26.
Или:
Запоем, подруги, песню
Не в один, в три голоса,
У Лысенко есть пшеница
Не в один - в три колоса 27.
Это, можно не сомневаться, конец сороковых - начало пятидесятых годов, эпоха полезащитных лесонасаждений, сельских электростанций и каналов.
Печатные частушки конца пятидесятых годов многократно воспроизводят памятный лозунг:
Мы дадим Отчизне тонны
Мяса, масла, молока.
Мы Америку догоним,
Говорим наверняка! 28
Как же этого добиться? Частушечные сборники отвечали и на этот вопрос - ясно и твердо:
Будут яйца, будет сало.
Будет масло через край (?),
Только лишь животным вдоволь
Кукурузы выдавай 29.
"Животные", которые благодаря кукурузе не только обеспечивают салом и маслом, но и приобретают способность нести яйца, производили, наверное, сильное впечатление на читателя, особенно деревенского. Вскоре выяснилось, однако, что свою чрезвычайную миссию кукуруза одна выполнить не в состоянии. Началась короткая, но яркая эпоха бобовых культур и - одновременно - повсеместного изгнания овса и трав:
Травополку осудили,
И никто не пролил слез.
Травопольщики молили
На поруки взять овес 30.
0 частушках, которые незадолго перед тем (в порядке "художественного обслуживания" тогдашних кампаний) прославляли и восхваляли ту же самую "травополку", - теперь уже не вспоминают. Но и самоновейшим частушкам о горохе, о бобах и о скептиках-маловерах предстояло очень скоро обнаружить свою эфемерность.
Таким образом, в большинстве частушечных публикаций последних десятилетий наша жизнь, наша история отразилась очень неравномерно, по преимуществу своей внешней стороной. Видеть в этих "кукурузных" и тому подобных частушках сколько-нибудь подлинное выражение трудового опыта народа, его дум о хлебе и о земле, конечно, не приходится. Что по ним действительно можно изучать, так это приемы и методы иллюстративной фольклористики, ее "теорию" и издательскую практику.
Несправедливо было бы умолчать в этом обзоре о том, что протесты против фальсификаций, допускаемых при издании частушек, раздавались уже давно. Горячо и резко говорил об этом Артем Веселый. В предисловии к составленному им сборнику "Частушка колхозных деревень" читаем: "К сожалению, к этому интереснейшему делу уже налетели тучи халтурщиков: вместо того, чтобы записывать из уст народа подлинную частушку, они "сочиняют" свою собственную,- чаще всего сидя в редакции районной газеты - мутным потоком подобной халтуры пытаясь подменить настоящую народную частушку"31.
Несколько позднее, в 1939 году, с энергичным протестом против засилия в частушечных публикациях всякого рода подделок выступил поэт Виктор Боков. Он констатировал: "...из семи изданий последних лет - саратовский, курский, куйбышевский, иваново-промышленный, донской, кубанский, северный сборники и, наконец, капитальный выпуск Гослитиздата - не выберешь ни одного подлинно народного сборника, отражающего современное творчество. Ни один из них не обошелся без обилия частушек поддельных, иногда опошляющих политические темы исключительной важности". И далее: "Массовое появление фальсификаторских частушек и пренебрежение к частушке подлинной заставляет вынести этот вопрос на суд широкой общественности"32.
Можно привести, наконец, сравнительно недавнее высказывание В. Базанова, относящееся уже не только к частушке: "Не следует забывать, что и фольклор и фольклористика оказались под влиянием теории бесконфликтности (не столько, конечно, фольклор - в подлинном значении этого слова,- сколько именно фольклористика.- Ю.Б.), той ходульно-воспевательной риторики, которая поддерживалась и насаждалась в годы культа личности... В дальнейшем предстоит внимательно разобраться в ворохе фольклорных публикаций, установить, что действительно принадлежит народной поэзии, а что относится к случайным опытам сказителей или является сознательной фальсификацией и, несомненно, должно быть исключено из поэтической летописи нашей эпохи"33.
Во всех таких предостережениях был, однако, тот недостаток, что они указывали на следствие, не касаясь причин явления. Поэтому и в практических своих пожеланиях цитируемые авторы шли не слишком далеко. О том, чтобы записывать и публиковать "частушечный репертуар" деревни сколь возможно полнее, они, как правило, и не помышляют. Между тем уже сам по себе отбор (хотя бы и из безупречного в своей подлинности материала), оставляющий за бортом публикации все, что не соответствует некоему априорно принятому тезису, грозит в большей или меньшей степени исказить картину народного творчества. И когда мы в этом смысле говорим о недостатках многих частушечных сборников, то нужно отдавать себе отчет в том, что зло было не только в "сочинении" частушек взамен их собирания (это всего лишь одно из естественных следствий иллюстративного подхода к фольклору), но прежде всего - в самом этом сугубо избирательном, чисто иллюстративном подходе, по природе своей враждебном всякой подлинной науке.
В самом деле, если с науки о фольклоре мы перенесем взгляд на другие, смежные области народоведения (особенно в той его части, которая занимается изучением советского периода), то и там, в недалеком прошлом, увидим немало похожего.
XX съезд положил начало оживлению и подъему всей нашей общественной науки. Успехи ее весьма разительны. Тем не менее, и в наши дни иллюстративный принцип все еще неохотно сдает свои позиции,- читатель мог убедиться в этом на примере частушечных сборников, изданных в 1959 и в 1962 годах.
Не представляет в этом смысле исключения и довольно объемистый сборник "Частушка", недавно вышедший в Большой серии "Библиотека поэта" 34 и составленный в основном на базе прежних публикаций. Правда, в нем преобладают подлинно народные тексты, и располагаются они не по тематическому, а по хронологическому признаку: "Частушки эпохи революции и гражданской войны", "Частушки двадцатых годов" и т. д. Однако, в остальном, его составитель В. С. Бахтин идет проторенным путем: принцип отбора текстов (в особенности текстов общественно-политического содержания) носит чисто иллюстративный характер.
4.
Наше повествование о современной печатной частушке было бы, пожалуй, слишком печально, если бы не сборник "Частушки в записях советского времени", выпущенный два года назад Институтом русской литературы (Пушкинским домом) в Ленинграде 35 (выше нам уже приходилось на него ссылаться). Он так разительно не похож на все то, чем на протяжении нескольких последних десятилетий потчевали читателя издатели современного фольклора 36, что заслуживает особого обстоятельного разговора.
Само назначение сборника другое: дать читателю сколь возможно более полную и достоверную картину частушечного творчества за годы советской власти в русской деревне (а отчасти и в городе) северных и северо-западных областей Союза 37. Этим определяется уже объем публикации. Книга, изданная Пушкинским домом, представляет собой самый большой частушечный сборник из всех, когда-либо выходивших в России. В нем 8230 частушек, тогда как в лучшем дореволюционном сборнике Елеонской 38 - 6020, а в наиболее полных советских изданиях и того меньше: в книге Артема Веселого "Частушка колхозных деревень" - 3203, в сборнике "Русские частушки" 1956 года - 2883, в "Частушке" 1966 года - 3576.
Второе, еще более важное обстоятельство состоит в том, что весь материал сборника взят из первых рук. На протяжении последних тридцати лет стало обычным широко включать во вновь составляемый сборник тексты, уже побывавшие в печати, опубликованные не только в газетах или журналах, но и в ранее изданных сборниках. 3. И. Власова и А. А. Горелов нарушают эту "традицию". В их книге весь материал свежий, впервые публикуемый и подлинный, он целиком взят из рукописных коллекций, хранящихся в архиве Пушкинского дома. Все это настоящие народные частушки - в том простом и ясном смысле, что сложены и поются они в самом народе, независимо от всех тех форм общения и творчества, которые связаны с книжной культурой. Поэтому стоит в любом, первом попавшемся месте открыть эту книгу - и вы сразу окунетесь в "живую жизнь" народа со всем многообразием, пестротой и неожиданностью ее красок и оттенков.
Разумеется, и здесь имел место отбор - об этом прямо говорится в предисловии Ал. Горелова. Но, во-первых, "строгость" такого отбора была иной, нежели при составлении прежних сборников, куда из подлинных записей, насчитывавших сотни и тысячи частушек, нередко попадали только единицы. А во-вторых,- и это главное - другими были сами принципы отбора. "Отбирались,- пишет Ал. Горелов,- тексты, обладающие наибольшими художественными достоинствами либо интересными, характерными для песенной миниатюры художественными чертами (образность, рифмовка, лексические "фокусы")"39. Что же касается содержания, то хотя, как сообщает составитель, "предпочтение отдавалось текстам, отражающим народную психологию в типичных ее социальных и индивидуальных проявлениях" 40, это вовсе не вело к какому-либо схематизму и односторонности. Дело, по-видимому, в том, что сами представления о типическом оказались у 3. И. Власовой и А. А. Горелова - не в пример многим их предшественникам - гораздо более научными и свободными от предвзятости 41. Не потому ли на страницах книги мы нередко встречаемся с частушками, не только контрастирующими, но и полностью противоположными по своему смыслу? (Для прежних сборников это вещь абсолютно невозможная.)
Вот, например, совсем рядом, на одной и той же странице, две частушки о пьяницах, записанные в 1940 году в одном и том же Боровичском районе Новгородской области:
Чего сидишь, чего глядишь,
Чего ты добиваешься7
За тя я замуж не пойду.
Что пьяный напиваешься? (7086).
С неба звездочка упала -
Я за пьяницу попала.
Ай, ничего, что пьет вино,-
Пойду я замуж за его! (7090).
Или такая пара частушек, записанных уже в послевоенные годы:
В Ленинграде жизнь хороша -
Меня дроля известил.
Я уехала бы, девушка,-
Колхоз не отпустил (835).
Мой залетка в Ленинграде -
И меня зовет туда.
Я в ответ ему писала:
Из колхоза - никуда! (7504).
Уже эти взятые наудачу примеры показывают, что отбор, произведенный сотрудниками Пушкинского дома, не был тенденциозным, не улучшал и не ухудшал действительности.
Стремление дать возможно более полную и достоверную картину частушечного творчества сказалось и на самом расположении материала в ленинградском сборнике. Его составители отказались от тематического принципа публикации, как в большой мере субъективного, "огрубляющего лирическое содержание" частушки. Вместо него был принят принцип хронологически-областной, обеспечивающий наиболее естественную группировку материала: частушки располагаются по месту и времени их записи. Вместе с тем сборник снабжен чрезвычайно подробными и удобными указателями: тематическим, жанровым 42, географическим, именным, предметно-терминологическим 43. Взявши в этом отношении за образец сборник Е. Н. Елеонской, наиболее богатый по оснащенности научным аппаратом, составители ленинградского сборника пошли еще дальше. Если у Елеонской тематический указатель включал лишь пять рубрик, то здесь он удачно детализирован и дает несравненно более конкретное представление о содержании частушек. Значительно более полон и предметно-терминологический указатель. Помогая читателю ориентироваться в книге, находить интересующие его тексты, 3. И. Власова и А. А. Горелов в то же время не предпринимают ни малейшей попытки навязать ему свое понимание и свою оценку их смысла или поэтических достоинств.
Таким образом, мы имеем дело с научным изданием высокого класса.
Своим содержанием, своей внутренней структурой, принципами отбора и организации материала книга "Частушки в записях советского времени" полемизирует с иллюстративными частушечными публикациями, "отменяет" их. Такая "отмена" совершается сама собой, и ей вовсе не противоречит очевидное отсутствие у составителей каких-либо полемических намерений. С другой стороны, эта книга продолжает прерванные в свое время добрые традиции русской фольклористики, как дореволюционной, так и советской. Традицию уважительного и серьезного отношения ко всему тому, в чем находит отражение реальная современная жизнь народа, его характер, его сознание, его многообразный опыт; традицию тщательного собирания, строго научного опубликования и непредвзятого исследования всех и всяких проявлений непосредственного поэтического творчества масс; традицию нетерпимости к каким бы то ни было фальсификациям и подделкам фольклора. Все это делает книгу "Частушки в записях советского времени" принципиально важным явлением не только в фольклористике, но и во всей современной общественной науке.
И в этом, конечно, отразились те черты нынешнего времени, то доверие к серьезной науке, которое все более утверждается у нас сейчас и мало-помалу берет верх над догматической и волюнтаристской тенденциями. А это, между прочим, означает не что иное, как восстановление ленинских принципов в обществоведении.
"В области явлений общественных,- замечал Ленин,- нет приема более распространенного и более несостоятельного, как выхватывание отдельных фактиков, игра в примеры. Подобрать примеры вообще - не стоит никакого труда, но и значения это не имеет никакого, или чисто отрицательное... Факты, если взять их в их целом, в их связи, не только "упрямая", но и безусловно доказательная вещь. Фактики, если они берутся вне целого, вне связи, если они отрывочны и произвольны, являются именно только игрушкой или кое-чем еще похуже". И далее: "...необходимо брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к рассматриваемому вопросу фактов, без единого исключения, ибо иначе возникнет подозрение, и вполне законное подозрение, в том, что факты выбраны или подобраны произвольно, что вместо объективной связи и взаимозависимости исторических явлений в их целом преподносится "субъективная" стряпня для оправдания, может быть, грязного дела. Это ведь бывает... чаще, чем кажется" 44.
Эти прекрасные слова имеют, как нам представляется, прямое отношение к предмету нашего разговора.
5.
Одно из первых и самых сильных впечатлений, возникающих при чтении книги, выпущенной Пушкинским домом, есть впечатление яркой талантливости народа, ее коллективного автора. Конечно, в том частушечном море, которое разлито по ее страницам, найдется сколько угодно текстов, в художественном отношении ничем не примечательных, а то и наивных, слабых. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что в создании частушек участвуют не какие-то избранные единицы, а тысячи, десятки и сотни тысяч людей, не только далеких от какого бы то ни было профессионализма, но и не ставящих перед собою никаких сознательных эстетических задач. Напротив, можно лишь изумляться тому, как часто в таком действительно массовом и совершенно стихийном творчестве блещут искры подлинно высокого искусства.
Кажется, где тут и развернуться большой поэзии, в этих четырех коротеньких строчках, вмещающих в себя одну-две фразы, десять - двенадцать слов? Правда, попадаются и частушки, отступающие от традиционного четверостишия или двустишия. Подобная поэтическая вольность становится иногда интересной художественной находкой:
Ягодииочка зачесывает
Набок волоса.
Закрывает свои рыжие,
бесстыжие,
зеленые,
в полосочку -
Не высказать, товарочки,
Какие у миленочка
Веселые глаза! (2457).
Или другой пример:
Все я лето не работал.
Сенокоса не косил - жарко!
Попросил у папки денег,
Папка рожу искосил - жалко! (2485).
Но такие случаи - редкость; как правило, частушка укладывается в свой обычный размер. И тем не менее она - самостоятельное, внутренне завершенное произведение, нередко весьма и весьма богатое по мысли и по чувству.
Талантливой и своеобразной оказывается подчас уже сама стиховая форма обычной четырехстрочной частушки. То порадует свежая рифма:
Меня дроля изменил,
Я сказала: "Ох ты!
У тебя одна рубаха,
Да и та из кофты" (3022).
То богатство и разнообразие внутренних созвучий:
Посмотрю в большо окошко,
Что там дроля делает:
В лапотищах по назьмищу
С фонарищем бегает (460).
Девушка - не травушка.
Не вырастет без славушки.
Только та без славушки,
Котора хуже бабушки! (1404).
У подружки два Ванюшки,
У меня - ни одного.
Поклонюсь подружке в ножки:
"Дай Ванюшку одного!" (5852).
Но главная сила частушки - в выразительности ее языка. Частушка предельно непосредственна и безыскусственна; ее автор поет так же, как говорит:
Вон идут, вон идут.
У забора свищут:
Давай погасимте огни,
Пусть беседу ищут (4374).
Или:
Меня хаять - не нахаять,
Хвалить - не нахвалить.
Дроля знает боле вашего.
Отстаньте говорить! (3021).
Эта повседневная речь народа так остра и образна, что в ней чуть ли не на каждом шагу попадаются самоцветы поэзии. Взять хотя бы традиционный частушечный параллелизм:
Это тоже не растопочка -
Осиновы дрова.
Это тоже мне не дролечка -
Домой хожу одна (544).
А каковы сравнения! Вот "мужская" и по-мужски грубоватая частушка:
Хорошо товарищ пляшет,
Хорошо и дробанул,
Где ты взял такие ноги.
Не у лося ли стянул? (4906).
А вот "женская":
С своим Сашей расставалась -
Белым камушком каталась,
Три дня поясом плелась.
Неделю пташечкой вилась! (7463).
Знает частушка и яркое поэтическое пре увеличение:
Вспомни, дроля дорогой,
Как ты уговаривал,
Под ногами белый снег
До земли растаивал (2723).
Я по милочке соскучил.
Я горазд к ней захотел -
Лес и горы не держали.
Из-под ног огонь летел! (5138).
Образность частушки органична, основана на вековом крестьянском опыте, отсюда особая убедительность частушечного образа.
Ягодиночка обзарился
На рост высокой:
Сено мелкое зелено
Не сравнишь с осокой! (798).
Превосходство мелкой, с листочками травы над длинной, но почти несъедобной для скота осокой хорошо известно любому деревенскому жителю - на этом и строится забавная аналогия, доказывающая, что высокий рост соперницы отнюдь не достоинство. Другой пример - отповедь на насмешки:
Не смеяться вам над нам,
Голикам над веникам,
Щелоком не париться,
И вам не зубоскалиться! (962).
(Голик - тот же самый веник, но уже старый, обшарпанный, об него на крыльце обтирают сапоги.)
Не следует, однако, думать, будто в основе частушечной поэтики лежат непременно "мелочи быта". Читателю ленинградского сборника может встретиться и такой по-былинному могучий образ:
Широка моя постеля -
Мезень матушка-река!
Высоки мои сголовьица -
Крутые берега! (1145).
Вообще нужно сказать, многие частушки обнаруживают в их создателях такую смелость поэтического воображения, какой может позавидовать профессиональная поэзия. Вот некоторые образцы:
Девушки, любовь горячую
Храните под платком!
Я хранила под косыночкой -
Раздуло ветерком! (1296).
Или:
У товарки дроля - сочень,
У меня - овсяный блин.
Давай, товарочка, осердимся
И дроличек съедим (2802).
Или такая просьба:
Мимо дролиного домика
Не ходят ноженьки.
Отнесите этот домик
Дальше от дороженьки (4831).
Особенно много выдумки - в юмористиче ских частушках. Частушечный юмор может быть и беззаботно-веселым:
Никому так не обидно,
Как Ванюше-сироте:
Проглотил живую рыбу.
Шевелится в животе (1001).-
и немножко грустным:
Слава богу, понемногу
Стал я разживаться.
Продал дом, купил ворота,
Стал я запираться! (7265) -
и насмешливым:
У меня миленок маленький.
Как зернышко в овсе.
Дал копеечку на семечки,
Сказал: "Купи на все" (4989).
Читатель уже, наверное, заметил, что комический эффект в частушке обычно строится на несоответствии второго ее двустишия первому. Первое в таких случаях бывает с виду вполне серьезным, иногда даже печальным или ласковым, и вдруг - нечто совсем неожиданное. Но лукавство деревенской девчонки может простираться еще дальше - порой она заманивает свою жертву вплоть до последней, четвертой строки:
Не стой, милый, у ворот.
Заходи к нам в хату,
Я сегодня пекла хлебы -
Оближи лопату! (3000).
Талантливыми, художественно совершенными бывают, разумеется, не только частушки мажорного, легкого настроения Сборник Пушкинского дома содержит не мало текстов, с большой поэтической силой выражающих серьезное чувство, и в том числе все оттенки печали - от грустной задумчивости до безысходной тоски:
Рыли милушке могилушку.
Укладывали в гроб.
Настоялся, наревелся
У ее холодных ног (344).
Напишу письмо слезами,
Запечатаю тоской.
Отошлю письмо родителям
По почте городской (347).
Снежки белые, пушистые
Покрыли все поля,
Не покрыли только думушку
На сердце у меня (3410).
Когда читаешь эти и многие другие частушки, живо ощущаешь их связь с давними поэтическими традициями нашего народа, с его характером, с веками его истории, со всем тем родным и кровно близким, что для всех нас входит в понятие - Россия. В лучших своих образцах частушка верно хранит многие устойчивые черты национального художественного сознания, неисчерпаемые богатства народной речи. Вместе с тем она ничуть не консервативна и охотно вбирает в себя слова и выражения, принесенные новым временем:
Подарила я платочек -
Милый требует картуз.
У меня не кооперация,
Не райпотребсоюз! (1393).
На горочке крутой
Горит электричество.
Теперь не качество ребят -
Было бы количество (6912).
Эх, мальчишки вы, мальчишки,
Что это за нация!
По двадцать девушек любить -
Это спекуляция! (6918).
В кладовые русского слова частушка входит не бедной родственницей, а веселой молодой хозяйкой, которая без трепета берет в руки старые драгоценности, сдувает с них пыль, вертит так и этак:
Мой миленок - издивленок,
Издивлюшечка моя.
Притворялся, издивлялся
На коленях у меня (55).
Супостатка у ворот
Во всю головушку орет.
Не ори, вертиголова я,-
Никто не отобьет (2499).
Мы с товарочкой тропиночку
Тропили заодно,
Она тропила из-за дролечки,
А я из-за кого? (3023).
На гулянку не явился
Мой большенный о с л о у х,-
Взял большенную дубину,
По избе гоняет мух! (8016).
Как тут не вспомнить некрасовских строк о сильном и метком крестьянском слове, "какого не придумаешь, хоть проглоти перо!". Сколь бесцветными и пресными выглядят рядом с подобными живыми созданиями народного языка, народной поэзии те стерильно-"правильные" сочинения "в жанре народной частушки", коими заполнялись прежние иллюстративные сборники!
Можно было еще много говорить о талантливости народных частушек, о том, какие богатства поэзии вобрал в себя ленинградский сборник, но довольно и этого. Заинтересованного читателя отошлем ко вступительной статье Ал. Горелова, где выразительные возможности и поэтический строй частушки получили весьма разностороннюю, убедительную и тонкую характеристику, а также к специальным исследованиям в этой области. Сами же коснемся теперь другой, не менее важной стороны рассматриваемой книги - жизненного, социально-бытового содержания включенных в нее частушечных текстов.
6.
Мысль о том, что частушку можно рассматривать как материал для изучения народной жизни, высказывал еще Глеб Успенский, присутствовавший, так сказать, при самом ее зарождении. "Собрав эти "частушки" с такою же тщательностью, как собираются статистические сведения обо всяких мелких подробностях хозяйства в крестьянском дворе, можно было бы,- замечал он,- иметь поучительный материал о широте духовной народной жизни" 46. И в дальнейшем мысль о большом жизнепознавательном значении частушек не раз звучала в устах фольклористов самых различных направлений, вдохновляя их собирательскую и издательскую деятельность. Ведь и те иллюстративные сборники, о которых говорилось выше,- они тоже предлагались читателю не иначе, как в качестве непосредственного выражения чувств и мнений самих народных масс, объективного свидетельства о состоянии народной души: Неосновательность этой претензии сегодня вполне ясна, но этим никак не отменяется возможность использовать сборник частушек, правильно, научно составленный, для социологического анализа современной деревни. Сборник Пушкинского дома впервые за долгое время дает такую возможность, причем даже более широкую, нежели лучшие из дореволюционных и советских изданий подобного типа.
Правда, тут кое в чем необходимо сразу же оговориться.
Подходя к частушечному сборнику как к источнику народоведения, нужно полностью отдавать себе отчет в том, что в этом смысле может и чего не может он дать.
Во-первых, надо учитывать тот простой факт, что частушка, эта крошечная четырехстрочная песенка, как бы ни была она лаконична, плохо приспособлена к тому, чтобы нести слишком большое количество информации. Во-вторых, это песенка по преимуществу деревенская, крестьянская, почти не затрагивающая жизни большинства других общественных слоев и групп. В-третьих, это песенка почти исключительно молодежная; частушки, сложенные людьми старших возрастов, не составляют, наверное, и десятой доли "частушечного репертуара" деревни. Нет нужды доказывать, что это обстоятельство сильно сужает круг чувств, переживаний, мыслей, интересов, жизненных фактов, опыта и т. д., выражаемых в частушке. Более того: это песенка даже не просто молодежная, но в основном девичья. Частушек, которые поются парнями, сравнительно немного. К тому же частушки парней и до сих пор в какой-то своей части "хулиганские", то есть или похабные или же связанные с такими "пережиточными" явлениями, как пьянство, драки, поножовщина. Первые по понятным причинам совсем не попадают в частушечные публикации, вторые попадают лишь изредка.
Далее, в-четвертых, народная частушка - это песенка в огромной массе случаев интимно-лирическая. Главная ее тема - отношения между девушкой и парнем, реже - отношения внутри семьи. Вопреки распространенным в свое время утверждениям 47, частушки на общественные темы, хоть и не столь редки, как в дооктябрьские времена, тем не менее, и в наши дни не составляют большинства. По справедливому замечанию Ал. Горелова социальное выражается в частушке не столько прямо, сколько косвенно, "просвечивая сквозь индивидуальное". Поэтому некоторые стороны колхозной жизни никак не отразились в частушках, другие запечатлены очень неравномерно. Это, повторяем, определено именно естественными границами и особенностями жанра, интимно-лирического в первую очередь. Наконец, в-пятых, далеко не каждая частушка позволяет понимать ее буквально; эмпирическая конкретность, фактографичность частушечного высказывания обычно сочетается в ней с теми или другими формами поэтической условности.
Кроме таких внутренних, можно сказать - жанровых, ограничителей познавательного значения частушки приходится иметь в виду и такое внешнее, но не менее важное обстоятельство, как неполнота, случайность и относительная малочисленность всех имеющихся записей (а тем более публикаций) по сравнению с теми мириадами частушек, которые постоянно и повсеместно рождаются и исчезают 48 в современной русской деревне. Дело осложняется еще и тем, что в один ряд с частушками, находящимися в живом, активном употреблении, фольклористы нередко без всяких оговорок помещают тексты, которые по их просьбе припоминаются людьми старшего поколения,- такой способ записи сильно затрудняет исторический анализ содержания частушек.
Переоценивать народоведческое значение частушки, таким образом, не следует. И все-таки это значение очень велико. При всех сделанных нами оговорках, можно смело сказать, что с частушкой в этом смысле не конкурирует никакой другой из жанров русского фольклора, как традиционного, так и современного.
Сила частушек - в их количестве. Когда у нас в руках десяток частушек, они значат немного: это десяток разрозненных штришков и фактиков, ничего или почти ничего не доказывающих. Но когда их, скажем, сотня, становится уже возможным как-то сгруппировать их по темам, по настроению и т. д. Тысяча, две, три тысячи настоящих народных частушек - это уже довольно солидный народоведческий материал, позволяющий с большой степенью обоснованности судить о тех или иных явлениях и тенденциях деревенской жизни. Представительность, репрезентативность подобного собрания оказывается сравнительно высокой. Что же сказать о книге Пушкинского дома, в которой, как мы помним, помещено свыше восьми тысяч добротных текстов? Едва ли найдется сегодня какая-либо другая книга (и не только в фольклористике), которая давала бы читателю столь же обширный и безупречный в своей достоверности народоведческий материал.
Возьмем для примера и перелистаем хотя бы те разделы ленинградского сборника, где помешены частушки, записанные в первые десять-двенадцать лет после революции.
Они переносят читателя в доколхозную пору, в недра стародеревенского уклада. Мы погружаемся в быт, в ежедневное течение жизни крестьянской молодежи северных и северо-западных областей (тогда еще называвшихся по-старому - губерниями). Днем работа в поле или по дому, а вечерами в какой-нибудь избе собираются "посиделки", "вечеринка", "беседа" - одно из основных мест исполнения (и самого действия) частушек.
Включенные в книгу записи позволяют весьма живо представить себе обстановку "беседы". Горит керосиновая лампа. Вдоль стен стоят лавки, на них садятся девушки ("Мне досталося местечко - у шестка скамеечка"- 52), обычно с работой. К ним подсаживаются парни - рядом или прямо на колени. Приходят подчас и молодые женатые мужики, но их здесь не жалуют и весело гонят прочь:
Уходите, жоначи,
Постеля дожидается.
А мы рады - на радо:
Угол опростается (170).
Народу в самом деле хватает и без них:
Что у нас на вечеринке
Весело-превесело:
Кавалеров у нас много,
Девушек - до лешего (188).
Девушки работают - прядут или вышивают. Однако в присутствии парней их работа идет не слишком успешно. "Кавалера" порой приходится унимать:
На палец нитки не мотай -
Это не катушка.
Больше меня не целуй:
Я ведь не игрушка! (1892).
Но, с другой стороны, всем понятно, что работа на "беседе" - отнюдь не самое главное. "Беседа" - это вид любовной игры, поэтому ни девушке, ни парню совсем не безразлично, с кем они будут "сидеть":
Не любой сидит у прялочки.
Любой пошел домой.
Покатилися горючие
По кофте голубой (1886).
На "беседе" выясняются отношения, тут ссорятся и мирятся:
Не садись, хороший, рядом
С выговoрами ко мне!
Супостатка через девушку.
Садись подле иe (5683).
Молодые люди обмениваются здесь подарками - мотив, повторяющийся в десятках частушек этого периода, причем девушка дарит парню чаше всего платок или кисет, вышитый ею, парень же в свою очередь приносит ей "гостинцы" - угощает конфетами или пряниками. Эти гостинцы и подарки нередко составляют предмет веселого торга между "беседниками", взаимных уговоров, упреков, насмешек, маленьких хитростей:
Перестань, дроля, сидить,
Перестань и говорить.
Много требуешь подарков,
Где - у лешого - дарить! (79).
Я сидела на обман,
Руку сунула в карман.
Все гостинцы обрала.
Ротозеем назвала (1909).
Дорогого моего
Ломало и коверкало.
Его ломало за платок,
Коверкало за зеркало (5740),
Но, конечно, "сидят" здесь не только "на обман": на "беседе"-то чаще всего и завязываются узелки будущих брачных связей. Частушка говорит об этом со свойственной ей простодушной откровенностью и многообразием оттенков:
Я по бережку хожу.
По самому навесу.
Не для замужьица сижу.
Сижу для антиресу (65).
Дроля. то - либо иное.
Ли приканчивай дела;
Не сижу без антиресу,
Бай: противна, ли мила? (116).
"Беседа" - принятый, "законный" способ ухаживания; за нею, если девушка согласна, должно последовать сватовство, также по всей форме:
На беседушке сиди.
На улке не захватывай!
Своим умом взамуж иду,
У батюшки высватывай (186).
И вот сваты едут! Едут не как-нибудь: "разукрашены саночки" (3910), "сбруя светла, конь гнедой" (143); едут - даже в том случае, если невеста живет в той же деревне и можно легко прийти пешком.
Сваты едут, сваты едут
Прямо ко крылечку.
Мама топнула ногой:
- Да зажигайте свечку! (2159).
В избе поднимается суматоха, но в конце концов все будет сделано "по обычаю", "как следует", "не хуже, чем у людей"..:
В частушечных записях двадцатых годов нашли чрезвычайно широкое отражение все детали и этапы сложного стародеревенского свадебного обряда: обручение, смотрины, обсуждение приданого, венчание, наконец, сама свадьба. Вместе с тем в них запечатлены и многие другие устойчивые черты быта тогдашней деревенской молодежи:
С наряженыма ходила
Под скатеркой биленькой.
Посмеялся надо мной
Принародно миленькой (97).
Милый на ногу ступает.
|