Леонид Баткин

ВАЖНАЯ НОТА В ИДЕЙНОМ ОРКЕСТРЕ

Непосредственное чувство боли, запоминание интонации, характерных оборотов речи, причудливо кустящихся бровей, тоска оттого, что продолжает опустошаться подлинность твоей жизни, - вчера Библер, сегодня Буртин. Всеми нами всегда владеют вне скорби подобные чувства. И, может быть, лучше бы просто плакать, вспоминая очаровательного человека. Когда же человек, что называется, общественно значим и оригинален, как был глубоко значим и неповторим Юрий Григорьевич, вообще недостаточно предаваться скорби. Мы обязаны еще и задуматься.
Я, разумеется, не собираюсь прибегать к лобовому сопоставлению Юрия Григорьевича Буртина и Андрея Дмитриевича Сахарова. Но это люди сходной человеческой чистоты, выделки и - в известном плане - общей исторической участи. Так случилось, что смерть того и другого более или менее совпала с резкими политическими сломами новейших периодов нашей истории. И обозначило исчерпание несбывшихся надежд. Сахаров умер в канун сумбурного и грязного ельцинского десятилетия. Буртин, которому принадлежит точное обозначение этого десятилетия как "номенклатурного капитализма", ушел в еще худшую пору начавшегося путинского попятного державного марша.
Я познакомился с Ю.Г. при создании приснопамятной "Московской трибуны". Но вскоре его настигли тяжелейший инфаркт и клиническая смерть. Выкарабкавшись тогда почти чудом, он продолжал еще 10 лет не просто болеть, а жить на краю бездны - и как деятельно, как полнокровно жить! Ю.Г. быстро занял свое совершенно особое положение среди непоправимо поредевшей, уставшей, разочарованной, а то и просто ловящей свой профит и испаскудившейся интеллигенции.
Отмечу только два обстоятельства.
Во-первых, он один из самых смелых и думающих, бескомпромиссных публицистов, слава богу, не был "политологом", "аналитиком", "экспертом" и т. п. Он был не наблюдателем, а участником общественной борьбы, как никто неутомимо и последовательно. Я звонил ему обычно, чтобы порассуждать с единомышленником и отвести душу. Он же звонил чаще и даже исключительно для того, чтобы предложить совместный поступок, какое-либо конкретное практическое действие, пусть обреченное. Напомню, что Буртин дважды пытался выпускать демократическую газету, второй раз вообще, по сути, в одиночку, и не его вина, что оба раза идея оборвалась из-за отсутствия денег.
Во-вторых, внук грамотного новгородского крестьянина и сотрудник "Нового мира" Твардовского, Ю.Г. был органически пропитан тем, что можно было бы назвать "народничеством" этого журнала и большинства его авторов. Во всем, что писал Буртин, есть лейтмотив: он желал исходить из нужд людей труда, он считал, что только их самодеятельные усилия, только импульсы, идущие "снизу", из толщи народной, могут означать шаги к подлинной демократии. Он стремился представлять некую точку зрения, интересы народа.
Да, но разве у нас есть "народ"? Разве это, как показал ход событий, не аморфное и преимущественно пассивное, а то и холопская масса, которой можно манипулировать и которая, увы, во многом сама ответственна за свои предрассудки и фобии, за свою трудную и жалкую жизнь. Какой "народ"?! Какое, выразимся скромнее, "общественное мнение"? Так не утопичен ли "народный взгляд" на вещи с точки зрения практической политики?
Умница Юрий Григорьевич понимал эту драматическую коллизию не хуже других. Отчего же он - едва ли не единственный у нас - все же упрямо проводил свою позицию? Был, стоя на ней, трогательно строг. Отвечу сперва совсем просто: он, Юрий Григорьевич Буртин, и был народом. Он им оставался и был в этом правдив и проникновенен, хоть бы и в одиночку. Кто-то должен был в нашем идейном оркестре тянуть эту ноту. Буртин умер, кто же теперь будет размышлять и говорить от имени виртуального, как теперь выражаются, народа?
И потом. Сегодня люди в растерянности, в социальной квашне и пустой разноголосице, завтра(?) ситуация может измениться. Буртин был серьезным человеком и политиком, потому что он не был оппортунистом. Он прозревал желанное будущее и торопил его, будучи не чужд трезвой горечи. Юрий Григорьевич не дождался своего народа, он даже настоящего зрелого "Яблока" и то не дождался.
Он ушел, дорогой человек, без страха и упрека. Мы, его друзья, сделаем то же самое - каждый в урочный час. Но кто-то в России когда-то чего-то подлинного и великого все же дождется. Вот тогда и выяснится, что имя Буртина не забыто среди других славных русских имен.


содержание
библиография