ТРИ ЛЕНИНА
К 75-летию со дня смерти
1999 г.

Ленин - одна из сложнейших фигур в мировой истории. Такая степень сложности плохо вмещается рассудком. Отсюда - непрекращающиеся попытки как-то упростить его образ, "выпрямить" его либо в ту, либо в другую сторону. То и другое понятно. То и другое одинаково вредно для нашего настоящего и будущего.

26 и 27 мая 1923 года читатели "Правды" прочли в ней за знакомой подписью "Н.Ленин" статью под скучноватым названием "О кооперации". Статья была маленькая, хотя и состояла из двух частей, датированных 4 и 6 января того же года, то есть из двух десятиминутных диктовок (суточная квота, разрешенная Ленину врачами). Однако эта маленькая статья, написанная вроде бы на частную тему, выразила, по определению автора, "КОРЕННУЮ ПЕРЕМЕНУ ВСЕЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НАШЕЙ НА СОЦИАЛИЗМ".
Слова эти прозвучали так многозначительно, что не могли не обратить на себя внимания. До недавнего времени они у нас многократно цитировались и комментировались, но, мне кажется, пока не получили адекватного истолкования. Между тем в них заключен итог кардинального мировоззренческого переворота, пережитого вождем Октября в последние два года его деятельности, начиная с перехода к новой экономической политике и до того момента, когда очередной инсульт окончательно лишил его возможности говорить и писать.
Период нэпа - едва ли не самый сложный из всех периодов советской истории. В то же время именно он наиболее значим для нас сегодня - хотя бы потому, что при обсуждении катастрофических результатов последнего десятилетия мы то и дело примериваем на себя новейший китайский опыт, а ведь он - типологически - почти точный слепок с нэпа. Свое понимание актуальности опыта нэпа я недавно высказал на страницах "НГ" (1998, 25 декабря), так что обе статьи можно рассматривать как взаимодополняющие.
Сопроводив и обусловив собою отказ от гибельной для страны системы военного коммунизма (сформировавшейся в 1919-1920 гг. под его же, Ленина, руководством), упомянутый переворот, о котором, собственно, и пойдет здесь речь, был, конечно, сугубо вынужденным. Однако его значение далеко вышло за рамки преходящих исторических обстоятельств, приобрело неизмеримо более широкий и перспективный смысл.

Из тупика
Нет такого кризиса, даже тупика, из которого общество и те, кто взялся им управлять, не могли бы найти выход, если у них есть искреннее стремление его искать, способность к самоизменению, разум и воля. Пример нэпа и его автора как нельзя более красноречиво говорит об этом.
Мы со школьной скамьи помним, в каком отчаянном положении оказалась Россия, а с нею и сами большевики на четвертом году своей диктатуры. С одной стороны, против них всей своей массой стала восставать голодающая деревня, разоренная двумя войнами и озлобленная грабительской продразверсткой. С другой - стоило перестать снабжать город хотя бы теми крохами, которые привозят продотряды, как против большевистской власти поднялся бы и рабочий класс - последняя ее опра.
Положение таково, что основным его обозначением у Ленина становится слово "кризис": "необыкновенно тяжелый кризис крестьянского хозяйства", "ужасный кризис", который "доходит до грани", "крайнее, невиданное и неслыханное обострение нужды и отчаяния", "кронштадтские события явились как бы молнией, которая осветила действительность ярче, чем что бы то ни было".
Все это составляло, однако, лишь временный план гораздо более общей исторической ситуации, которая оставалась бы почти столь же драматической и в отсутствие названных чрезвычайных обстоятельств. Суть ее заключалась в исходном и главном противоречии Октября: пролетарская революция в крестьянской стране.
Легко было взять власть, выхватив ее из слабых рук Временного правительства. Не так уж трудно ее удержать, сделав паролем правительства в Смольном четыре слова, которых жадно ждала Россия: "долой войну" и "земля крестьянам". А заручившись поддержкой широких слоев населения и обладая государственной властью, уже не составляло большого труда подчинить себе и армию, и финансы, и железные дороги, и фабрики, и печать.
Другое дело - деревня. Безбрежный океан, в котором города выглядели островками. Вековечный уклад, переживший и князей-рюриковичей, и монгольских ханов, и крепостное право, и династию Романовых, мало изменившийся за десять веков писанной российской истории, а если в последние десятилетия перед революцией и начавший сравнительно быстро меняться, то уж никак не в сторону социализма.
Как же подступиться к этой "мелкобуржуазной стихии", которая, по выражению Ленина, "ежедневно, ежечасно и в массовом масштабе" рождала из себя капитализм, с идеей социалистических преобразований? К решению этой проблемы революция в донэповский период не приблизилась, можно сказать, ни на шаг. Насаждались совхозы и коммуны (почему-то быстро хиревшие), вводились и упразднялись комбеды, менялись политические лозунги (от "нейтрализации" середняка к "союзу" с ним), но вся эта деятельность, основывавшаяся на принципе "разделяй и властвуй", сосредоточивалась главным образом в сфере политики и лишь слегка царапала тысячелетний массив социально-экономического деревенского уклада. Более того. То осереднячение деревни, которое явилось следствием аграрной реформы 1917-1918 гг., лишь усилило ее приверженность вековечной мужицкой мечте - вольному хозяйствованию на своей земле, разумеется, единоличному.
И вот ситуация: в городе, в промышленности стремительно идет "строительство социализма", сформирован режим, базирующийся на принципах централизации, "подчинения воли тысяч воле одного"(Ленин, 1918), деревня же, как при Николае, остается "мелкокрестьянской" и хоть по возможности избегает спорить с языкастыми и грозными начальниками из города, чуть что хватающимися за пистолет, но хочет только одного: чтобы ее оставили в покое. Всем укладом своего хозяйства и быта, всеми своими обычаями, помыслами и интересами она противится навязываемому ей социализму. Два экономических уклада в одной стране, между которыми зияющий провал, лишь увеличиваемый объективным ходом событий. Революция состоялась, удержалась, победила всех своих врагов и - застыла в полном бессилии перед мужицкой избенкой и лошаденкой.
Похоже, для большевиков остается одно из двух: либо, признав Октябрь дорогостоящей авантюрой, осадить назад, к "буржуазной демократии" и, разделив власть с другими партиями, скорее всего ее потерять, либо, наоборот, воспользовавшись силой власти, попытаться сломить сопротивление крестьянства и все-таки, чего бы это ни стоило, прорваться к социализму. Большевистская верхушка упорствует, она таки совершает эту попытку - создает режим военного коммунизма. Результат известен, вскоре Ленин вынужден будет признать: "На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским..."
В этих обстоятельствах переход к нэпу стал для большевиков и тех, кто их поддерживал, единственным выходом из, казалось, абсолютной безвыходности. Однако эту возможность спасения еще нужно было увидеть, открыть. Оставаясь в пределах революционного сознания, достичь этого было невозможно. Здесь нужен был именно мировоззренческий переворот, совершенно неожиданная идея, которая, сломав стереотипы такого сознания, прорубала бы искомый выход. Потребовалось сочетание трех условий: экстремальности ситуации, поразительного антидогматизма Ленина и его авторитета в партии, - чтобы совершилось невероятное - родилась и получила осуществление идея нэпа. Идея, которая, не расходясь с основополагающими социалистическими ценностями, вместе с тем в корне противоречила основным постулатам ленинизма, всей логике социалистической революции.
Поскольку дело упиралось прежде всего во взаимоотношения с крестьянством, то исходной точкой совершенного тогда интеллектуального и политического прорыва стало то, что на четвертом году революции большевистская власть повернулась лицом к деревне, не на словах, а на деле пошла на сближение с нею.

"Крестьянский уклон"
В отличие от нынешних реформаторов-молчальников (контрреформаторов тоже), предпочитающих не раскрывать свои карты перед обществом, Ленин на протяжении 1921-1922 гг. десятки раз подробно излагает свою позицию (неоднократно ее развивая и уточняя), разжевывает, полемизирует, убеждает. В данной статье я собираюсь довольно много его цитировать - не только потому, что он ее главный герой, но отчасти и потому, что нынче он почти нечитаем и фактически малоизвестен даже тем, для кого его имя по-прежнему свято либо, напротив, является мишенью обличений и насмешек.
Непосредственно, в практическом плане замысел новой политики выглядел так. Изменив способ изъятия у крестьян "излишков" хлеба, уменьшив объем такого изъятия и разрешив свободно паспоряжаться остальным, позволить упавшему, обессилевшему крестьянскому хозяйству встать на ноги, стимулировать его развитие, чем, в свою очередь, создать условия для оживления промышленности, сначала мелкой, не требующей значительных капиталовложений, а затем, с ее помощью, и крупной.
Отсюда предложение Ленина "начать с крестьянина", облегчить в первую очередь именно его участь, пусть даже на время еще туже затянув пояса в городе. Логика была проста: пока крестьянское хозяйство не начнет восстанавливать свои силы, ситуацию в промышленности улучшить невозможно. Вместе с тем эта логика все глубже погружает автора нэпа в нужды и беды деревни, заставляет воспринимать их конкретнее, острее. А тем самым ведет к преодолению прежних, сугубо "пролетарских" предпочтений.
Крен в сторону деревни у Ленина в 1921-1922 гг. настолько заметен, что от товарищей по партии он даже слышит упреки в "крестьянском уклоне", в забвении классовых основ большевизма и "оппортунизме". Ему приходится отбиваться ("Кто склонен усматривать в этом выдвигании крестьян на первое место "отречение" или подобие отречения от диктатуры пролетариата, тот просто не вдумывается в дело, отдает себя во власть фразе"), тем не менее он неуклонно продолжает держаться той же линии и, как водится, умеет настоять на своем. В декабре 1921 г. 1Х съезд советов принимает написанный Лениным "Наказ по вопросам хозяйственной работы", в котором указанная передвижка приоритетов доводится до предельного заострения:
"1.Главной и неотложной задачей деятельности всех хозяйственных органов съезд Советов приказывает считать достижение в кратчайший срок, во что бы то ни стало, прочных практических успехов в деле снабжения крестьянства большим количеством товаров, необходимых для подъема земледелия и улучшения жизни трудящихся масс крестьянства. 2. Эту цель как главнейшую должны не упускать из виду все органы по управлению промышленностью... 3. Этой же цели должно быть подчинено улучшение положения рабочих... причем от степени достигнутых в этом отношении успехов должно непосредственно зависеть увеличение заработка и улучшение жизни промышленных рабочих." Вот даже как!
Во всем этом был трезвый прагматический расчет, как известно, оправдавшийся. Однако содержание новой политики вовсе не сводилось к такому расчету, и для самого Ленина меньше всего. Тактика переросла в стратегию, решение практической хозяйственной проблемы возвысилось до уровня принципиально иного, чем прежде, взгляда на вещи.
Обратим внимание: свой доклад Х съезду партии (март 1921 г.) Ленин начинает не с экономики как таковой: "...Вопрос о замене разверстки налогом является прежде всего и больше всего вопросом политическим, ибо суть этого вопроса состоит в отношении рабочего класса к крестьянству. ...Мы должны отношения этих двух главных классов... подвергнуть известному пересмотру." И еще раз, чуть ниже: "...Давайте нашу политику по отношению к крестьянству пересматривать".
В идейном плане пересмотр этот привел к открытию той истины (весьма неожиданной и даже сенсационной для марксиста), что крестьянин ничуть не хуже и не ниже рабочего.
Еще незадолго перед тем Ленин любил повторять, что у крестьянина как бы две души: душа труженика, сближающая его с пролетариатом, и душа собственника, средоточие всей скверны эксплуататорского общества. Соответственно, отношение большевиков к крестьянству было принципиально двойственным. Считая себя представителями рабочего класса, единственной, по Марксу, незамутненно прогрессивной исторической силы, они смотрели на крестьянина, так сказать, со смешанным чувством - жалости и раздражения, сочувствия и превосходства. Предполагалось, что лишь под воздействием пролетария, освобождающим мужика от собственнических привязанностей, бывшая "мелкая буржуазия", может стать способной и достойной войти в светлое здание социализма.
С возникновением идеи нэпа подобные мотивы начинают выветриваться у Ленина. Концепция класса-"гегемона" продолжает исповедоваться скорее ритуально, чем фактически; ее мало-помалу вытесняет сознание равнозначности обоих трудящихся классов, просвечивающее во многих ленинских высказываниях по тем или иным конкретным поводам. Констатация, что "интересы двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий", сочетается признанием их несовпадающих интнресов в равной мере заслуживающими удовлетворения.
Любопытные изменения претерпевает в это время сам словарь ленинских работ. Показателен уже наиболее ранний из документов новой политики, вышедший из-под его пера, - несколько строчек, написанных на заседании Политбюро 8 февраля 1921 г., где решался вопрос о предстоящей посевной.
"1. Удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом. 2. Уменьшить размер этого налога по сравнению с прошлогодней разверсткой. 3. Одобрить принцип сообразования размера налога с старательностью земледельца в смысле понижения %-та налога при повышении старательности земледельца. 4. Расширить свободу использования земледельцем его излишков сверх налога в местном хозяйственном обороте, при условии быстрого и полного внесения налога."
Наряду с деловым содержанием плана в нем примечательны некоторые детали. Предлагаемое важное нововведение мотивируется не какими-либо доктринальными соображениями и не государственной надобностью, а "желанием крестьянства", притом "беспартийного", то есть всего в целом, вне зависимости от степени близости к большевикам.
Давно ли единственной прочной опорой советской власти в деревне Ленин считал бедняка, которому и оказывалось всяческое предпочтение? Давно ли с его уст слетали полные ненависти и угроз обличения кулачества? Одно из них (при жизни Ленина, кстати, не опубликованное), где, почти обезумев от ярости, он именует кулаков "самыми зверскими, самыми грубыми, самыми дикими эксплуататорами", "кровопийцами", "пиявками", "вампирами" и призывает вести с ними "беспощадную войну" на уничтожение ("Товарищи рабочие! Идем в последний решительный бой", август 1918 г.), в 1925 г. с торжеством вытащит Зиновьев, а в 1929-м Сталин. Первый пообещает: "...Этот язык по отношению к кулакам... пригодится еще не раз", второй с лихвой выполнит это обещание. Но сам-то Ленин ничего подобного теперь не повторяет, да и слова эти - "бедняк", "кулак" - почти начисто выпадают из его лексикона. Зато все чаще появляется такая "неклассовая" категория, как "земледелец", в план брошюры "О продовольственном налоге" автор записывает отдельным пунктом: "Старательный крестьянин как "центральная фигура" нашего хозяйственного подъема".
Отметим и некоторые другие знаменательные словарные (о, разумеется, не только и не столько словарные!) подвижки. В первые годы после Октября, и особенно во время гражданской войны, одним из любимых слов Ленина было "насилие", употреблявшееся в качестве вполне почтенного спутника таких понятий, как "революция", "государство", "власть", "диктатура". Типичный пример: "Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть. (...) Хорошо ли это, что народ... применяет насилие над угнетателями народа? Да, это очень хорошо" ("К истории вопроса о диктатуре", октябрь 1920 г.). В полном соответствии с таким отношением к насилию - многочисленные у тогдашнего Ленина и часто ужасающие своей крайней жестокостью требования арестов и расстрелов (в том числе "на месте", то есть без следствия и суда) то одних, то других групп "контрреволюционных элементов", не исключая и женщин. Часть ленинских документов подобного содержания до недавнего времени утаивалась, но и от тех, что попали в собрания сочинений, подчас мороз дерет по коже.
В период нэпа не только призывы к насилию, но и само это слово почти начисто исчезают из ленинского обихода. Зато выдвигается требование "большей революционной законности", мотивируемое, в частности, "задачей развития гражданского оборота"; зато все чаще в положительных смыслах фигурируют "компромисс", "уступка", "уступчивость". Например, в обращении к коммунистам Кавказа и Закавказья: "Больше мягкости, осторожности, уступчивости по отношению к мелкой буржуазии, интеллигенции и особенно крестьянству". Более того, чего раньше уж никак невозможно было себе представить, реабилитируются даже "постепеновство" и "реформизм", вечные антиподы ленинизма: "С весны 1921 года мы на место этого (революционного. - Ю.Б.) подхода... ставим... совершенно иной, типа реформистского: не ломать старого общественно-экономического уклада, торговли, мелкого хозяйства, мелкого предпринимательства, капитализма, а оживлять торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм... получив возможность подвергать их государственному регулированию лишь в меру их оживления" ("О значении золота...", ноябрь 1921 г.).
"Оживлять... капитализм"! От одного такого сочетания слов в устах вождя антикапиталистической революции многие из его учеников и соратников должны были, наверное, просто терять дар речи!

Отступление вперед
Понимание Лениным соотношения между нэпом и социализмом прошло через три основных этапа. Сначала нэп трактуется им как отступление от социализма, затем как необходимая ступень к нему и наконец как собственно социализм, хотя и в первоначальном, необработанном виде.
Образ "отступления", разумеется, вынужденного, неприятного, чреватого рядом негативных последствий, но в сложившихся обстоятельствах единственно спасительного, явился для Ленина счастливой находкой и многократно им использовался - прежде всего в качестве мотивировки перехода к нэпу. Для его слушателей и читателей, участников только что закончившейся войны, этот батальный образ был понятным и убеждающим. Подобно армии Тухачевского, которая, залетев под стены Варшавы, оторвалась от своих тылов и под угрозой разгрома была вынуждена спешно отступать, революция совершила в 1917-1920 гг. такой стремительный бросок к коммунизму, что потеряла социальную почву и оказалась на грани краха. Вернуть себе доверие населения она могла, лишь облегчив его положение. А для этого нужен был экономический рост, а для него - стимул, который могла дать только свобода торговли. А "свобода торговли - значит назад к капитализму" (доклад о продналоге). Образ отступательного маневра, основанного на трезвом стратегическом расчете, пришелся тут как нельзя более кстати.
Вместе с тем он был весьма выигрышным не только в пропагандистском смысле. Для любой рыночной реформы чрезвычайно важна проблема самоконтроля: как развязать инициативу, как заставить работать механизм конкуренции и в то же время не потерять управление этим процессом, не лишиться способности смягчать разрушительные воздействия рыночной стихии на экономику, еще не успевшую к ней адаптироваться? Нынешние реформаторы даже не поставили перед собой такой задачи. Ленина же и его соратников идея "отступления" уберегала от безответственности и шапкозакидательства, заставляла особенно строго взвешивать каждый шаг, чтобы, с одной стороны, он был достаточно результативным, с другой - не уводил дальше необходимого, своевременно обнаруживать недоделки и издержки и тут же их исправлять. Следствием такого постоянного самоконтроля и самокорректировки стало, уже в 1921-1922 гг., многоэтапное углубление новой экономической политики - еще одно важное ее отличие от той примитивной двухходовки (неконтролируемое освобождение цен плюс номенклатурная "приватизация"), к которой на практике свелась ельцинская экономическая реформа.
И уж совсем непохожим на нынешний был сам стиль объяснений тогдашних реформаторов с обществом. Нам, привыкшим слышать из уст властей только похвалы своей деятельности (а при явной катастрофичности ее результатов - неопределенные признания в самой общей форме: да, были и ошибки, но...), даже как-то странно читать, такие, например, ленинские строки: "Здесь надо сказать, что мы должны ставить дело во всей нашей пропаганде и агитации начистоту. Люди, которые под политикой понимают мелкие приемы, сводящиеся иногда чуть ли не к обману, должны встречать в нашей среде самое решительное осуждение... Классов обмануть нельзя" (доклад о продналоге). Или, полгода спустя: "Предполагалось более или менее социалистически обменять в целом государстве продукты промышленности на продукты земледелия... Оказалось, что продуктообмен... вылился в куплю-продажу. И мы теперь вынуждены это сознать, если не хотим прятать голову под крыло, если не хотим корчить из себя людей, не видящих своего поражения... Мы должны сознать, что отступление оказалось недостаточным..."
Сейчас нередко спрашивают: как это русский народ мог поверить большевикам? Приведенные выдержки, а главное - сопоставление двух рыночных реформ, тогдашней и нынешней, заключают в себе, мне кажется, немалую часть ответа на этот вопрос.
Суть дела, прежде всего в том, ради кого совершались эти реформы. Нынешняя была предпринята правящим слоем исключительно в собственных (притом сиюминутных) интересах - за счет народа и в ущерб ему. Поэтому, несмотря на "либеральную" фразеологию, в которой так сильны были Е.Гайдар и А.Чубайс, она ни в коей мере не была демократической, совсем напротив. Реально же демократической, как это ни парадоксально, приходится признать ту экономическую реформу, что три четверти века тому назад осуществлялась ярыми ненавистниками "буржуазной демократии". Соответственно, только эта давнишняя реформа, проведением которой партийная власть пошла навстречу "желанию беспартийного крестьянства", "воле громадных масс трудящегося населения", осталась в нашей истории единственным после 1917 года позитивным опытом ненасильственного преобразования экономического строя. Инициатор же, теоретик и руководитель этого преобразования смотрится на фоне теперешней, как принято говорить, "политической элиты" прямо-таки гигантом, Гулливером в стране лилипутов.
Это во-первых. А во-вторых (в прямой связи с предыдущим), при всех своих пороках большевики далеко не сразу приспособились иметь одну истину для себя, другую для народа. Это не значит, что они от него ничего не скрывали. Некоторые пункты постановлений съездов и других партийных решений не публиковались, ряд ленинских документов периода гражданской войны с требованиями захвата заложников, бессудных групповых расстрелов и пр. сопровождались предупреждением "Секретно". Но в коренных вопросах своей политики они были поразительно откровенны. Они всерьез верили и добросовестно заблуждались.
Тут пора сказть, что и идея "отступления" в теоретическом плане была одним из таких заблуждений. В основе ее лежало традиционно-марксистское представление о социализме (коммунизме) как об общественной формации, призванной сменить капиталистический строй. Однако такой взгляд полностью опровергнут опытом ХХ века. В действительности нэп был чем угодно, только не отступлением. Совсем напротив: именно он, а не Октябрьская революция, сломавшая один тип доконвергентного общества лишь затем, чтобы заменить его другим, нисколько не лучшим, явился подлинным шагом вперед по пути общественного прогресса.
Так это и воспринималось думающими современниками, свободными от идеологических шор. Меньшевик Н.Валентинов, впоследствии эмигрант, вспоминал: "Когда пускали в обращение термин "отступление", с ним обычно в коммунистической партии связывали отход от высшей и лучшей ступени к чему-то низшему и худшему. Наоборот, я видел, что от плохого, построенного на иллюзиях, разлетевшихся при соприкосновении с жизнью, отступление ведет к чему-то более здоровому, построенному на реалистической основе, учитывающей прежде всего интересы многомиллионного крестьянства и такой фактор, как личный, частный интерес" (в его кн.: Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина... М., 1991).
На Х1 съезде партии Ленин провозгласил "остановку отступления". Это значит, чтов тот момент он считал новую экономическую систему в основном сформированной. В теоретическом плане она осмыслялась им как особый, советский тип государственного капитализма.
Вопрос о госкапитализме и о той роли, какую он может сыграть в пооктябрьской России, еще с 1917-1918 гг. сильно занимал Ленина, самый же этот термин выступал у него в весьма различных смыслах, то сужаясь до концессии, то расширяясь до границ всей экономики, живущей по законам рынка, но контролируемой и управляемой государствос "диктатуры пролетариата". В последнем значении понятием "госкапитализм" обнималась как национализированная промышленность, переходящая на коммерческие начала, так и частнособственническое сельское хозяйство, вовлекаемое в единый народнохозяйственный комплекс через кооперацию, структуры госзакупа, госкредита, госстраха и пр.
Такая трактовка постепенно заменила в сознании Ленина идею "отступления", вобрав ее в себя, и к началу 1922 г. отлилась, казалось, во вполне законченную форму, выразившись во множестве его суждений по самым различным поводам. Едва ли не все они в пользу госкапитализма. Однако Ленин не закрывает глаза и на социальные противоречия, присущие ему, как любой системе наемного труда. Поиски механизма их разрешения приводят автора нэпа к принципиально новому взгляду на роль профсоюзов.
В годы военного коммунизма Ленин признавал за профсоюзами лишь чисто служебную функцию - одного из "приводных ремней" партийной политики. Тот же - по существу, тоталитарный - принцип легко обнаруживается в подтексте его известной формулы "профсоюзы - школа коммунизма", который отстаивался им еще даже на Х съезде партии. Однако в написанном Лениным постановлении ЦК РКП(б) "О роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики" (январь 1922 г.) акцентировка совсем иная: "...Одной из главных задач профсоюзов является отныне (!) всесторонняя и всемерная защита классовых интересов пролетариата в борьбе его с капиталом". Предлагается создавать "конфликтные комиссии, стачечные фонды, фонды взаимопомощи и т.д."И, что особенно важно, это относится не только к частному сектору. Постановление констатирует "известную противоположность интересов по вопросам условий труда между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятиями, или ведомствами, коим они принадлежат". Поэтому и здесь "на профсоюзы безусловно ложится обязанность защищать интересы трудящихся".
Стоит добавить, что полтора месяца спустя, в связи с обсуждением проекта Гражданского кодекса, Ленин требует от наркома юстиции Д.И.Курского: "Все, что есть в литературе и опыте западноевропейских стран в защиту трудящихся, взять непременно".
Как видим, в программе нэпа либеральная тенденция, "оживление" частного и коммерциализация государственного хозяйства сочетается с воссозданием профсоюзного (то есть по сути социал-демократического) противовеса ей.Таким образом, одновременно усиливаются оба общественных "полюса" - полюс предпринимательства и полюс труда, социальной защиты, - целеустремленно создается равновесная и динамичная система взаимоотношений между работодателями и работниками. Все это нынче куда как злободневно. Притом тут нет и тени какого-либо разжигания страстей, "натравливания" сторон друг на друга. Напротив, постановление предусматривает "посредническое участие профсоюзов, которые... вступают в переговоры с... хозяйственными органами на основе точно формулированных требований и предложений обеих сторон" в интересах компромиссного, обоюдовыгодного разрешения их противоречий.
Нетрудно заметить, что понятия "нэп" и "госкапитализм" у Ленина настолько сближены, что их можно считать взаимозаменяемыми. Нэп = госкапитализм в качестве переходной модели общества на пути крестьянской страны к социализму - вот как на данном этапе рисуется ему проблема взаимоотношений между нэпом и социализмом.
Убеждение, что "нам нужно встать на почву наличных капиталистических отношений", ибо "экономически и политически НЭП вполне обеспечивает нам возможность постройки фундамента социалистической экономики", - это было, конечно, новое слово в теории социалистической революции. Вместе с тем и в указанном преломлении мысль Ленина все еще остается в пределах традиционно-марксистской схемы: социализм выше капитализма, социализм - цель, советский, нэповский госкапитализм - путь к ней.
Именно такое понимание дела наша историческая традиция всегда объявляла для Ленина итоговым. Делалось это с тем большим основанием, что в официальной идеологии середины 20-х годов, золотой поры нэпа, реализовалась, с отклонениями лишь в частносях, как раз указанная версия новой экономической политики. Однако, с одной стороны, она же и послужила первоисточником тех коренных, глубинных противоречий, не устранимых в рамках реализовавшейся модели нэпа, которые в решающей мере обусловили его недолговечность (подробнее - "Октябрь",1998, № 12, 1999, № 1). С другой стороны, сам-то Ленин, в отличие от своих учеников и преемников, не остановился на данной ступени, поднялся на следующую, пришел к совершенно новому осмыслению триады "капитализм - нэп - социализм".
Любопытная деталь: 13 ноября 1922 г., через восемь месяцев после Х1 съезда, на котором новая экономическая политика оформилась, казалось бы, окончательно и, по словам Ленина, достигла "громадных, почти невероятных успехов", он сообщает делегатам 1У конгресса Коминтерна, что посвящает свой доклад исключительно нэпу, чтобы познакомить их "с этим важнейшим теперь вопросом", и поясняет: "важнейшим по крайней мере для меня, ибо я над ним сейчас работаю".
Как это понять? Над чем же тут еще работать, если дело поставлено, вошло в твердую колею, а участие тяжело больного человека в практическом осуществлении новой политики более чем ограничено?
Ответ - в упомянутых диктовках января-марта 1923 г., именуемых завещанием Ленина, за которым для него ничего уже нет, кроме смерти.

Другой социализм
Вернемся к статье "О кооперации", важнейшей из последних ленинских работ.
В соответствии с заглавием она действительно всячески подчеркивает "гигантское значение кооперации". Какой именно: потребительской, сельскохозяйственной, промысловой? - такой конкретизации нет. Судя по всему, Ленин держит в уме все ее виды - с несколько большим акцентом на первой. Роль кооперации как способа организации сельскохозяйственного или ремесленного производства в статье не отмечается. Так что, когда впоследствии сталинская пропаганда ссылалась на данную статью как на теоретическую основу "сплошной коллективизации", - это было наглой подтасовкой.
Но по каким причинам тема кооперации приобрела в тот момент для Ленина такую важность? Они видны из самой статьи; их две.
Первая продиктована задачей найти способ к тому, "чтобы всякий мелкий крестьянин", оставаясь таковым, мог, тем не менее, участвовать в "построении соцмализма". "Мы, - считает Ленин, - перегнули палку, переходя к нэпу, не в том отношении, что слишком много места уделили принципу свободной промышленности и торговли (как не раз впоследствии скажут левые ортодоксы большевизма, типа Г.Зиновьева, а в наши дни - "государственники" типа Г.Зюганова. - Ю.Б.), но мы перегнули палку, переходя к нэпу, в том отношении, что... недооцениваем теперь кооперацию..."
О чем речь? О недостатках в организации того "встречного движения" двух социально-экономических укладов, которое составляло содержание нэпа.. Ленин обращает внимание на то, что движение идет пока больше в одном направлении: от тотальной централизации и монополизации в госсекторе в сторону "свободной (отметим оценочность эпитета. - Ю.Б.) промышленности и торговли, в то время как конвергентное движение в противоположном направлении идет все же недостаточно энергично, принципиальное значение кооперировании в этом смысле недооценено партией и советской властью.
Другая причина, по которой Ленин вдруг с таким нажимом заговорил о том, что представлялось его читателям существенным, но никак не первоочередным звеном хозяйственного комплекса, еще важнее: по поводу кооперации, в форме разговора о ней он смог наиболее внятно и рельефно выразить то принципиально новое понимание социализма, которое забрезжило у него в мозгу в связи с нэпом, постепенно овладевая его сознанием, и, вероятно, особенно окрепло летом-осенью 1922 г., во время его вынужденного многомесячного отрыва от текущих дел. Не столько "о кооперации" эта статья, сколько о сути социализма, как теперь ее трактует автор. Новизна же состоит в практически полном стирании им граней между социализмом и нэпом.
Вот ряд формулировок, наиболее прямо относящихся к данной теме.
"В сущности говоря, кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса... степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов."
"В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т.д. - разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали как торгашескую, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества?"
"Если выделить особо концессии, которые, кстати сказать, не получили у нас сколько-нибудь значительного развития, то кооперация в наших условиях совершенно совпадает с социализмом."
"При условии полного кооперирования мы бы уже стояли обеими ногами на социалистической почве."
Возможно, оттого, что он не пишет, а диктует, автор многократно повторяется. Однако этот недостаток, вообще свойственный устным выступлениям Ленина, превращается в данном случае в достоинство: по крайней мере никто не сможет сказать, что он оговорился или имел в виду что-то другое. Его позиция ясна и однозначна. Нэп для него теперь - не "отступление" от социализма и (в виде госкапитализма советского образца) не просто ступень к социализму: нэп, в котором должное развитие получит кооперации, - это уже, собственно, и есть сам социализм, во всяком случае его начало.
Оценим сенсационность данного вывода. Ведь согласно марксистской теории, социализм есть бесклассовое общество, экономически базирующееся на всеохватном обобществлении производства, немыслимом без гигантского роста производительных сил, и на полном слиянии интересов каждого индивида с общественными. Крестьянской России до социализма в таком его понимании ненамного ближе, чем до звезды небесной, и при переходе к нэпу Ленин измерял это расстояние так: "...Дело переработки мелкого земледельца, переработки всей его психологии и навыков есть дело, требующее поколений". А на Х1 съезде говорил: "У нас еще нет социалистического фундамента. Те коммунисты, которые воображают, что он имеется, делают величайшую ошибку."
И вот всего через восемь месяцев после того, как произнесены были эти слова, Ленин в завершение своей речи на пленуме Моссовета 20 ноября 1922 г. (это его последнее публичное выступление) заявляет: "Социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего, или какой-либо отвлеченной картины, или какой-либо иконы... Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться."
Правда, и теперь в ряде случаев Ленин говорит о социализме в будущем времени ("из России нэповской будет Россия социалистическая" - та же речь в Моссовете). Но что он имеет в виду? Работы конца 1922 - начала 1923 г. не оставляют на сей счет никаких сомнений. Есть, по его мнению, всего два главных препятствия, отделяющих наличное состояние России от "полного социалистического общества"; поискам их преодоления он целиком и отдает свои последние усилия.
Первое Ленин видит в нарастающей бюрократизации партийно-советского аппарата и в том олигархическом характере партийной верхушки, который еще не так давно представлялся ему естественным и уместным ( в "Детской болезни...", май 1920 г., он удовлетворенно отмечал: "Выходит, следовательно, самая настоящая "олигархия" Ни один важный политический или организационный вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний Цека партии"). Теперь же масштабы бюрократизации приводят вождя революции в состояние, порой близкое к отчаянию, а распри в высшем руководстве - в условиях замкнутости, несменяемости и фактической бесконтрольности последнего - внушают ему острую тревогу.
Второе препятствие совсем из другой области. Это низкий культурный уровень основной массы населения России, где не успела сколько-нибудь значительно сказаться, как сказалась в странах старого, развитого капитализма, его цивилизующая роль. В статье "О кооперации" Ленин высказывается на этот счет с предельной определенностью. "Собственно говоря, нам осталось "только" одно: сделать наше население настолько "цивилизованным", чтобы оно поняло все выгоды от поголовного участия в кооперации и наладило это участие. "Только" это. Никакие другие премудрости нам не нужны теперь, чтобы перейти к социализму. Но для того, чтобы совершить это "только", нужен целый переворот, целая полоса культурного развития всей народной массы. (...) Все дело теперь в том, чтобы соединить... тот революционный энтузиазм, который мы уже проявили... с уменьем быть толковым и грамотным торгашом, какое вполне достаточно для хорошего кооператора. Под уменьем быть торгашом я понимаю уменье быть культурным торгашом. Это пусть намотают себе на ус русские люди... которые думают: раз он торгует, значит умеет быть торгашом. Это совсем неверно... Он торгует сейчас (и сейчас тоже!- Ю.Б.) по-азиатски, а для того, чтобы уметь быть торгашом, надо торговать по-европейски."
И общий вывод, охватывающий, собственно, всю основную проблематику ленинского "завещания": "Перед нами являются две главные задачи, составляющие эпоху. Это - задача переделки нашего аппарата, который ровно никуда не годится... Вторая наша задача состоит в культурной работе для крестьянства. (...) Для нас достаточно теперь этой культурной революции для того, чтобы оказаться вполне социалистической страной..."
Итак, по убеждению позднего Ленина, "Россию нэповскую" отделяет от "России социалистической" не экономический строй и не социальная структура, а низкий уровень цивилизованности, проявляющийся в недостаточном развитии кооперации. Но помилуйте! - должен был бы тут возопить любой ортодоксальный марксист. Неужели только это? А частная собственность и капиталистические отношения, допущенные в городе и почти безраздельно господствующие в деревне? Как можно говорить о близком и даже существующем уже социализме ("мы социализм протащили в повседневную жизнь"), если деревня как была, так и остается сплошь частнособственнической, в городе же растет нэпман? Как совместить с социализмом крестьянина-единоличника, хотя бы и ставшего благодаря кооперации "толковым и грамотным торгашом"? Или того же нэпмана, выступающего не только в качестве торговца (часть оптовой и почти вся розничная торговля), но и промышленника - владельца мастерской либо небольшого завода, акционера, концессионера? Как можно говорить о "построении полного (!) социалистического общества", не упоминая, что путь к нему лежит через ренационализацию госпредприятий, с переходом к нэпу переданных в собственность, аренду или концессию частному капиталу? Неужели все дело лишь в том, чтобы научить этот капитал торговоть и хозяйничачать "по-европейски"? Тогда - "за что бородись?"
Коллеги Ленина по партийному руководству, люди по большей части достаточно образованные, не могли не поставить перед собой подобных вопросов. А поставив, не могли не увидеть, что перед ними страшная, чудовищная антимарксистская ересь. Вождь революции предстает в своем "завещании" (в статье "О кооперации" особенно) прямо-таки ревизионистом № 1, далеко обогнавшим по части реформизма и оппортунизма казнимого им К.Каутского и кого угодно еще.
Между тем это было действительно политическое завещание Ленина, продиктованное в здравом уме и твердой памяти. И возникло оно не вдруг: его исподволь готовили многомесячные размышления над содержанием и смыслом нэпа, основные этапы которых охарактеризованы выше. Третий этап, конечно, существенно отличался от двух предыдущих, но без них он был бы невозможен. Просто сделан был еще один, последний рывок, и отдельные, до поры разрозненные подвижки во взглядах слились в некое целое, количество переросло в качество
Суть того нового, что выразилось в статье "О кооперации" и не всегда столь явно в других последних работах Ленина, определена, мы помним, им самим: "коренная перемена всей точки зрения нашей на социализм". Теперь, в свете изложенного, эта формула полностью проясняется. "Коренная перемена" заключалась в новом понимании Лениным взаимоотношений между социализмом и капитализмом. Вот оно: "при господстве нэпа" социализм не враждебен капитализму, не сгоняет его со сцены, а, так сказать, вбирает его в себя. Они оказываются совместимыми, они делают общую цивилизаторскую работу и способны к неопределенно-длительному (хотя и конкурентному) сосуществованию в экономике.
Но что это значит? Это значит, что под словом "социализм" Ленин, может быть, сам себе еще не отдав полного отчета, понимает теперь нечто совсем иное, чем раньше (и совсем не то, что мы потом, вплоть до сегодняшнего дня, будем связывать с этим словом). Это другой социализм.
В каком смысле "другой"? Кое-кому из тех, кто почувствовал указанную разницу и попытался найти ей определение, пришел на ум эпитет "кооперативный". Дескать, выдвигая на первый план кооперацию и почти отождествляя ее с социализмом, Ленин от идеи государственного социализма (каковым был "военный коммунизм" и каким будет тоталитарный строй при Сталине и Брежневе) приходит к кооперативному социализму в духе Р.Оуэна и некоторых других старых социалистов. Но если отдельные из выхваченных у Ленина цитат, в том числе некоторые вышеприведенные, вроде бы и говорят в пользу такой трактовки, то общий ход его размышлений в нее никак не укладыватся. Достаточно указать на то, что о перенесении кооперативного принципа в промышленность Ленин не упоминает ни единым словом и, судя по всему, не допускает такой возможности. Предлагаемая им социально-экономическая модель есть модель двухукладной экономики, где коммерциализирующийся государственный и кооперирующийся частный сектор взаимодействуют между собой, не поглощая один другого.
С другой стороны, эта модель имеет очень мало общего и с понятием "низшей фазы коммунизма". Ведь, по Марксу, уже на этой низшей фазе "производители не обменивают своих продуктов; столь же мало труд, затраченный на производство продуктов, проявляется здесь как стоимость этих продуктов" а "в собственность отдельных лиц не может перейти ничего, кроме индивидуальных предметов потребления" ("Критика Готской программы"). Ленин же в своем "завещании" имеет в виду социализм, не устраняющий "частного торгового интереса", социализм "на почве наличных капиталистических отношений", своего рода симбиоз социализма и капитализма.
Ни в то время, ни на протяжении четырех последующих десятилетий данный тип общества не имел своего наименования. Но теперь, из нашего исторического далека, мы без труда узнаем в нем то, что на современном языке называется "демократическим", "рыночным", "плюралистическим социализмом" (А.Д.Сахаров), "социализмом с человеческим лицом" или, с несколько иной акцентировкой, "народным капитализмом", "социально ориентированным капитализмом" и т.д. - все это лишь разные обозначения одного и того же явления.
Получается, таким образом, что между ленинским "завещанием" и идеей плюралистического социализма существует некая связь. Ее не следует преувеличивать, например, объявлять Ленина автором этой идеи - подобно тому, как его называют автором нэпа. Там он действительно автор, здесь не более чем предтеча. Но он открыл, нащупал самую суть того, на чем в дальнейшем сложится концепция "социализма с человеческим лицом", - переосмыслил взаимоотношения между социализмом и капитализмом, указал на их принципиальную совместимость. Это была, конечно, лишь завязь новой системы социально-философских взглядов, ее исток, ее первичный набросок, которому недоставало целого ряда важнейших элементов, другие только намечены. Но и это уже было очень много. Поставленная в такую связь, оригинальность идей позднего Ленина обнаруживает чрезвычайно широкий и перспективный исторический смысл.

Три Ленина
Сказанное заставляет спросить себя: что же такое Ленин?
Вопрос не праздный. Как и в советские времена, Ленин нынче вновь фигура мифологическая. Только прежде он был кумиром, культ которого, составляя краеугольный камень официальной идеологии, служил оправданием "руководящей роли партии" (читай: номенклатуры). А теперь, когда та же номенклатура,"перестроившись", совершила самозахват ("приватизацию") национального достояния и коммунистическая идеология стала для нее в этом деле помехой, официальное поклонение Ленину закономерно сменилось его поношением. Кумир оказался повержен, но отнюдь не демистифицирован. Хотя у разных политических групп различные легенды о Ленине - у "коммунистов" одна, у "либералов-реформаторов" другая - в состязании этих легенд нет и намека на стремление выяснить истину.
Впрочем, "легенда" - это, пожалуй, сильно сказано. Легенда предполагает все-таки какое-то связное изложение и какой-то минимум аргументации. Нынешний же "Ленин", как правило, вообще не имеет никакого отношения к историческому, это не более чем слово, знак, символ, не несущий на себе почти никакой реальной информации, а только голую оценку, положительную или отрицательную. Между тем по ряду причин (воспроизведение в псевдодемократической оболочке многих черт советской тоталитарной системы; новое разделение общества на богачей и нищих, как бы возвращающее Россию в дооктябрьскую и даже дофевральскую ситуацию; неизбежность прямых и опосредованных - через китайский опыт - сопоставлений нынешнего "курса реформ" с нэпом) ленинская тема не только сохраняет, но отчасти и усиливает свою актуальность.
Итак, что такое Ленин?
"Основатель советского государства", - дружно отвечают все энциклопедии. Истина совершенно неоспоримая, но не более содержательная, чем "Волга впадает в Каспийское море". Основателей всяческих государств в мировой истории было много, Ленин же - фигура совершенно исключительная. Ибо он основал не просто государство и даже не просто новый общественный строй, но, что уже вовсе поразительно, целых два - один вслед за другим - общественных строя, в некоторых отношениях полярно противоположные друг другу! Первый можно определить как доконвергентный социализм, исходной моделью которого стал военный коммунизм. Второй, периода нэпа, - как социализм смешанного типа, совместивший в себе, если воспользоваться марксистскими понятиями "базис" и "надстройка", конвергентный социально-экономический базис с доконвергентной (тоталитарной) политической надстройкой. Но и это еще не все. В ленинском "завещании" мы находим ядро концепции третьего общественного строя, в корне отличного от первого и весьма существенно - от второго. Не получив развития и осуществления, она тем не менее представляет большой теоретический интерес.
Однако в таком случае и историческая роль Ленина по меньшей мере раздваивается. При единстве биографии и личности определенную двойственность (даже тройственность) обнаруживает и он сам как политический деятель. Дело не просто в том, что в разные периоды своей жизни он не оставался равным самому себе, а эволюционировал, причем весьма энергично. Тут опять-таки не было бы ничего исключительного. Дело в том, что Ленин Октября, Ленин перехода к нэпу и Ленин начала 1923 года - это во многом разные исторические лица, они не только контрастируют, но по ряду важнейших линий резко спорят между собою.
Ленин Октября (относя сюда и всю его дореволюционную деятельность и всю последующую до начала 1921 г.) - самый ярый революционер, теоретик и практик грандиозной общественной ломки. Ленин периода нэпа (статей 1923 г. - тем более) требует "не ломать" капитализм, а "оживлять" его, он даже не просто мирный реформатор, а, по собственному определению, "постепеновец", "реформист".
В качестве вождя Октября Ленин - марксист, хотя дплеко не ортодоксальный, перенесший идеи коммунизма и пролетарской революции на почву крестьянской страны, что и определило главные особенности ленинизма как некоей азиатской версии марксизма, сильно сдвинутой в сторону экстремистской ультрареволюционности. В качестве автора нэпа Ленин все меньше марксист, а в своем "завещании" уже вроде бы и не марксист вовсе, тем более не "марксист-ленинец", хотя, без сомнения, социалист. Я, конечно, отнюдь не утверждаю, что в 1923 году, на одре болезни, он пришел к осознанному противопоставлению своих новых взглядов классическому марксизму, - для такого утверждения нет документальных оснований. Но во всяком случае очевидно, что истины, прежде бывшие для него основополагающими и "рабочими", теперь утратили свою повседневную необходимость и вытеснены куда-то на периферию сознания.
Ленин Октября в своих мыслях и действиях всецело стоит на почве классового подхода, и сам постоянно заявляет об этом. У Ленина периода нэпа классовые мотивы звучат все глуше, а в его "завещании" исчезают почти полностью. Их отсутствие настолько бросается в глаза, что Бухарин, комментируя резюмирующую часть статьи "О кооперации", задается вопросом: "куда же девался во всей этой установке тов. Ленина рабочий класс?" Несколько ниже тот же вопрос возникает у него в ином повороте.
Процитировав из статьи "Как нам реорганизовать Рабкрин" то место, где, допуская возможность "серьезных разногласий" между рабочими и крестьянами, Ленин, однако же, не видит в "нашем социальном строе" оснований для их неизбежного раскола, Бухарин пишет: "Я обращаю внимание на некоторые, казалось бы, для марксиста "чудовищные" вещи. Всем известно, что рабочий класс - это не то же, что крестьянство. Крестьянство, даже если говорить о крестьянине-середняке и бедняке, есть деревенская мелкая буржуазия (Владимир Ильич о кулаке вообще не упоминает в этих статьях)... В чем же дело? Отступил Ленин от марксизма или перестал Ленин считать крестьянство особым классом?"
Отвечая на эти вопросы, Бухарин ищет аргументы, чтобы защитить покойного учителя от подозрения в забвении классового подхода, но сама необходимость такой защиты куда как красноречива.
Октябрьский Ленин - идеолог гражданской войны, которую он аттестует как "единственно законную, единственно справедливую, единственно священную... войну угнетенных против угнетателей". "Мы всегда знали, говорили, повторяли", пишет он, что социализм "вырастает в ходе самой напряженной, самой острой, до бешенства, до отчаяния острой классовой борьбы и гражданской войны..." С переходом к нэпу утверждений подобного рода мы у Ленина больше не встретим, идея "выращивания" социализма через войну, через крайнее обострение классовой борьбы ему теперь решительно чужда (зато впоследствии ее реанимирует Сталин); в ленинском же "завещании" все отчетливее звучат мотивы гражданского мира. К вышеприведенным выдержкам (включая ту, которую комментировал Бухарин) можно прибавить то ключевое рассуждение из статьи "О кооперации", в контексте которого как раз и возникает тезис о "коренной перемене" взгляда на социализм.
Отметив "фантастичность планов старых кооператоров" "простым кооперированием населения... превратить... классовую борьбу в классовый мир", Ленин продолжает: "Но посмотрите, как изменилось дело теперь, раз государственная власть уже в руках рабочего класса... Теперь... мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм. Эта коренная перемена состоит в том, что раньше мы центр тяжести клали... на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т.д. Теперь же центр тяжести меняется до того, что переносится на мирную организационную "культурную" работу." Эпитет "мирную" здесь непосредственно связан с идеей "так называемого гражданского мира".
Ленин Октября - диктатор. Правда, диктаторство сочетается в нем с особого рода демократизмом, но этот классовый, революционный демократизм, распространяясь только на "своих", на низовые слои общества, резко противостоит демократии для всех, категорически ее отвергает, да и по отношению к тем же "низам" в соответствующих случаях отнюдь не затрудняется прибегнуть к насилию. Ленин периода нэпа, оставаясь диктатором в политической сфере, в экономике - последовательный демократ, плюралист, резко осуждающий администрирование, настаивающий на признании интересов различных групп населения. В свою очередь, в "завещании" он делает в том же направлении еще один шаг - пытается ограничить всевластие и бесконтрольность партийной олигархии.
Для Ленина Октября социализм - цель (на праюктике нередко сужающаяся до задачи взятия и удержания большевиками государственной власти), все остальное - средства, вполне оправдываемые целью. В первый период нэпа цель эта в существе своем остается для Ленина прежней, но явно лишается статуса конкретно решаемой сегодняшней задачи, отодвигается в неблизкое будущее, тогда как на первое место выходят проблемы, лишь очень опосредованно, "в конечном итоге" связанные с означенной целью. Наконец, в "завещании" еще один "доворот руля". В "Страничках из дневника" - прямое предостережение: "Начать следует с того, чтобы установить общение между городом и деревней, отнюдь не задаваясь предвзятой целью внедрить в деревню коммунизм... Такая цель преждевременна. Постановка такой цели принесет вред делу вместо пользы." Для позднего Ленина социализм - это процесс. Цели и средства здесь, с одной стороны, сближены, с другой - на каждом этапе движения как бы меняются местами, в силу чего процесс оказывается открытым, не ограниченным никакой "предвзятой целью". Позиция, в сущности, тяготеющая к той, что была когда-то выражена знаменитой формулой "оппортуниста № 1" Эдуарда Бернштейна: "Конечная цель - ничто, движение - все."
И последнее (в связи со всем предыдущим): ленинский Октябрь и ленинский нэп имеют под собой во многом разную философскую основу - в смысле отношения к действительности и понимания роли человеческой активности в истории. Ленин Октября - ярко выраженный волюнтарист. Он живет и действует в соответствии с известным изречением Маркса (из "Тезисов о Фейербахе"): "Философы лишь различным способом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы его изменить". И он считает себя вправе изменять этот мир, руководствуясь лишь собственными представлениями о лучшем и должном. Ни он, ни его соратники не останавливаются перед тем, чтобы силовым порядком навязать стране свою власть, свою волю, свой коммунизм.
В свою очередь, Ленин периода нэпа в гораздо большей степени, чем прежде, склонен считаться со сложившимся порядком вещей, с интересами обыкновенного человека, как бы далеки они ни были от коммунизма. А его последняя статья "Лучше меньше, да лучше" - сплошное предостережение против самонадеянного своеволия в социальных преобразованиях, против обыкновения чрезмерно спешить, волюнтаристски нахлестывать историю. "В вопросах культуры торопливость и размашистость вреднее всего"; "в вопросе о госаппарате мы теперь из предыдущего опыта должны сделать тот вывод, что лучше бы помедленнее"; "в этих делах достигнутым надо считать только то, что вошло в культуру, в быт, в привычки"; "надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и т.д. Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятость. Вреднее всего здесь было бы спешить. Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем..."
Трезвость, реализм, уважение к действительности, свобода от какого бы то ни было доктринерства - вот черты того нового взгляда на вещи, ярким проявлением которого стала вышеприведенная формула "не ломать, а оживлять". С таким взглядом на жизнь уже явно не вязался принцип "цель оправдывает средства" и основанная на нем этика "революционной целесообразности", открыто прокламировавшаяся "классическим" большевизмом. И хотя никакой иной этики Ленин сформулировать не успел или не смог, нельзя не увидеть, как возросло в конце жизни его внимание к нравственным критериям и ценностям. Это сказалось и на характеристиках, которые в "Письме к съезду" он дает главным деятелям партии и, еще весомее и рельефнее, в том месте только что цитированной статьи, где говорит о требованиях, которым должны удовлетворять кадры Рабкрина, - люди, "за которых можно ручаться, что они... ни слова не скажут против совести". (Ну-ка приложите этот критерий к нашим нынешним политикам и чиновникам - много ли найдется таких?)
Итак, "три Ленина" или во всяком случае два с половиной, из которых каждый следующий в той или иной мере вытеснял и замещал предыдущего, Идея эта многим, конечно, покажется странной, уж очень она противоречит стереотипам нашего сознания, кем бы ему ни представлялся Ленин: никогда не ошибавшимся гением, исчадием ада или эклектиком, в котором понамешано было много всякого, хорошего и дурного, источнике взаимоисключающих цитат на все случаи жизни. В то же время нельзя сказать, чтобы эта идея высказывалась здесь совсем впервые.
Согласно уже цитировавшимся воспоминаниям Н.В.Валентинова, в кружке близких ему представителей той части старой интеллигенции, которая под влиянием нэпа и сменовеховских умонастроений с энтузиазмом включилась в советское строительство, в 1923 г. был прочитан доклад, легший в основу рукописного аналитического меморандума "Судьба основных идей Октябрьской революции". "Главнейшую часть доклада составляли цитаты, взятые из сочинений, статей и речей Ленина - творца и мозга революции. Суть доклада в том и состояла, чтобы, пользуясь именно этими цитатами, показать, как особый сорт идей, с которыми выступила Октябрьская революция, был к началу 1923 г. ... замещен другими идеями". Рассмотрев трансформацию нескольких таких идей, "кружок констатировал, что в течение пяти лет произошло огромное изменение взглядов Ленина". Это изменение оценивалось автором и его единомышленниками ( до того времени убежденными противниками Ленина) как весьма важное и позитивное: "Идеи Октября, как фата-моргана, вели страну... в ложную сторону... Если с горизонта страны удалялись эти влекущие ее ложные идеи, тогда появлялась совершенно обоснованная надежда, что страна пойдет по другой и на этот раз уже правильной, разумной дороге".
Если у Валентинова речь идет о коренном повороте во взглядах Ленина, сопровождавшем переход к нэпу, то Бухарин фиксирует другой такой поворот, выразившийся в самых последних ленинских диктовках. В статье "О новой экономической политике и наших задачах"(1925 г.) он писал: "Нам кажется, что когда мы переходили к новой экономической политике, у тов. Ленина был при разрешении этой проблемы один стратегический план, а когда он писал свою статью о кооперации, т.е. оставлял нам последнее завещание в смысле основ экономической политики, у него был другой стратегический план. Эти оба плана не есть абсолютная противоположность, они, конечно, связаны друг с другом", но все же в 1923 г. им был выдвинут "совершенно новый план".
С позиций ортодоксального ленинизма эта точка зрения как еретическая была столь категорически осуждена на XIV партсъезде Зиновьевым, что, отвечая ему, Бухарин счел за лучшее в данном вопросе уклониться от спора. Договорил за него его биограф: "Ленин совершил полный поворот и в своих собственных взглядах, и в толковании марксистского учения. (...) Если даже не считать эти последние статьи "Завещанием", можно установить, что в них отражены глубокие изменения во взглядах Ленина" (С. Коэн. Бухарин. М.,1992).Объединив констатации Бухарина и Валентинова, мы в совокупности получим как бы завязь вышеизложенной концепции "трех Лениных". Правда, и в то время и много позже завязи этой не дано было превратиться в плод: особый, непохожий на себя Ленин 1923 года растворен был сперва в Ленине всего периода нэпа, а затем они оба - в цельном и "чистом, как кристалл", образе вождя революции.
Еще раз подчеркну: неправильно было бы утверждать, что взгляды позднего Ленина приведены в систему, строго аргументированы и стройно изложены. Ничего этого нет. Да и само соотношение между поздним Лениным и более ранним не столь просто, как можно вывести из вышеприведенных сопоставлений.
Во-первых, сам "старый" Ленин - достаточно сложное явление, не поддающееся однозначной оценке, - как по своим внутренним свойствам политического деятеля, так и по своей исторической роли. В качестве вождя Октября он дал выход издавна накапливавшемуся в народе протесту против бедности, угнетения и унижения, порыву социальных низов к лучшей жизни, справедливости, свободному труду, земле и миру. И в том же качестве, сам того не желая, он, как никто, послужил тому, чтобы старая система неравенства и несправедливости не исчезла, а, перевернувшись, возродилась в новой, во многих отношениях еще худшей; он внес наибольший (до Сталина) вклад в создание диктаторского и репрессивного режима, путь которого, особенно во время гражданской войны, был усеян трупами.
Во-вторых, оба мировоззренческих поворота, о которых идет речь, совершились отнюдь не одномоментно. Известно, в частности, что при переходе к нэпу Ленин неоднократно (и не без оснований) ссылался на некоторые свои выступления первой половины 1918 г. в пользу госкапитализма. А с другой стороны, и в 1921-1922-м и даже в 1923 г. из-за плеча нового Ленина порой (правда, все реже) выглядывает "старый".
Так, в брошюре "О продовольственном налоге", назвав Москву "наихудшим местом в республике" по концентрации старой и новой бюрократии, "которая иногда совершает отвратительные бесчинства и безобразия, надругательства над крестьянством", он, как в разгар гражданской войны, забывает о законности и дает полную волю своей ярости: "Тут нужна чистка террористическая: суд на месте и расстрел безоговорочно". Настаивая на максимуме экономических уступок крестьянству, он в то же время жестко отклоняет мысль о каких бы то ни было "политических уступках" - как деревне, так и демократической общественности Запада, протестовавшей, например, против смертной казни противникам большевизма. Другой пример можно извлечь из самой статьи "О кооперации". Я имею в виду употребленный здесь термин "предприятия последовательно-социалистического типа", который впоследствии войдет в "политэкономию социализма" в качестве одного из ее ключевых слов. Достаточно очевидно, что понятие это имеет в своей основе прежнюю, ортодоксально-марксистскую, а не конвергентную трактовку социализма, по отношению к которой критерий его "последовательности" едва ли не лишен смысла. Впрочем, если форма выражения ленинской мысли связывает ее с марксистской традицией, то вывод, к которому приходит автор, отнюдь не традиционен: "При нашем существующем строе предприятия кооперативные... не отличаются от предприятий социалистических..." Сказать такое о предприятиях, коллективным образом удовлетворяющих частнохозяйственные интересы, мог лишь тот, в чьем сознании происходила "коренная перемена всей точки зрения на социализм". Подобные противоречия между формой и содержанием, знаки движения и незавершенности мысли, - не редкость у позднего Ленина.
Как в личностном, так, еще больше, в объективно-историческом плане тема "трех Лениных" весьма сложна и многосоставна. Тут многое еще нуждается в дополнительной (в том числе теоретической) проработке. Тем не менее реальность этой темы едва ли может быть подвергнута сомнению. Не принять во внимание разительное отличие позднего Ленина от более и еще более раннего или не придать этому отличию должного значения - значит не заметить самого ценного и перспективного, что есть в этой исторической фигуре.
В то же время столь кардинальное изменение во взглядах не могло не повлечь за собой углублявшегося внутреннего разрыва между Лениным и созданной им партией.

Смерть на старте
И в октябре 17-го, и во время гражданской войны у Ленина было множество приверженцев (как и противников, конечно). Однако никогда звезда его не стояла так высоко, как в последние три года его жизни - в период нэпа и в самой непосредственной связи с ним. Вот всего два характерных свидетельства - из разных идеологических сфер. Из них одно относится к деревне, другое к городу, но суть их одна и та же.
Первое - признание Троцкого, сделанное им на одном из закрытых партийных совещаний, в апреле 1923 г., вскоре после того, как Ленина окончательно разбил паралич. "...Нужно было сообщить лб ухудшении его здоровья. Мы (Политбюро. - Ю.Б.) спрашивали себя с естественной тревогой, какие выводы сделает беспартийная масса, крестьянин, красноармеец, ибо крестьянин в нашнм государственном аппарате верит в первую голову Ленину. Помимо всего прочего, Ильич есть великий нравственный капитал госаппарата во взаимоотношениях между рабочим классом и крестьянством. Не подумает ли крестьянин, спрашивали себя многие в нашей среде, что с длительным отстранением от работы Ленина переменится его (госаппарата. - Ю.Б.) политика?"
Второе - о реакции в массах на смерть Ленина - принадлежит уже цитировавшемуся Н.Валентинову: "Мой антикоммунизм ни при каких условиях не может сделать из меня лжесвидетеля. Я должен сказать, что если взять, например, Москву, огромная масса ее населения к смерти Ленина отнеслась несомненно с печалью, с чувством какой-то важной утраты. Я не говорю о коммунистической партии... Но печаль... чувстовалась в рабочей среде, среди мелких служащих и части беспартийной интеллигенции, с введением НЭПа ставшей активно работать в советском аппарате; НЭП, новая экономическая политика, удалявшая удушающие страну порядки военного коммунизма, создали симпатию к Ленину в слоях, далеко стоящих от какой-либо политики". Тут же о себе самом: "...Ленин последнее время был для меня больше всего смелым зачинателем НЭПа, человеком 1921 г., а не человеком 1917 г., захватившим власть, разогнавшим Учредительное собрание..."
Как явствует из этих выдержек, скорбь, охватившая в те дни страну, не заключала в себе ничего иррационального; она лишь удостоверяла, что выход из всеобъемлющего кризиса, в который ввергла Россию гражданская война и политика "военного коммунизма", был найден Лениным правильно и что новая экономическая политика была одобрена подавляющим большинством населения.
Со всем тем неверно было бы представлять конец жизни Ленина как некий апофеоз, спокойное и торжественное угасание в покое и славе. Настраивавший на такое восприятие реквием Маяковского ("Вовек такого бесценного груза Еще не несли океаны наши, Как гроб этот красный, к Дому союзов Плывущий на спинах рыданий и маршей") был не то чтобы далек от действительности, но выразил лишь лицевую, казовую сторону явления, у которого была и неведомая поэту изнанка.
Из того же поэтического реквиема мы со школьной скамьи затвердили: "Партия и Ленин - близнецы-братья". В свете сказанного эта формула нуждается в существенном уточнении. Неоспоримая по отношению к Ленину Октября, она лишь с очень большими оговорками применима даже к Ленину 1921-1922 гг. Хотя новая экономическая политика до конца 20-х годов официально являлась генеральной линией РКП(б), последовательных ее приверженцев было немного. Рассказывая о своих разговорах с А.И. Свидерским, в 1921 г. занимавшим пост заместителя наркома земледелия, Н.Валентинов отмечает: "Когда я указал ему, что у меня такое впечатление, что в партии не все охотно идут за Лениным, Свидерский стал объяснять, что, в сущности, дело обстоит много хуже, ибо мало кто с Лениным вполне согласен... Полностью согласны с ним, может быть, только Красин и Цюрупа; все другие или молчат, или упираются". Стоит отметить, что на первом без Ленина (Х11-м) съезде партии Л.Б.Красин (до 1923 г. нарком внешней торговли, затем полпред и торгпред СССР в Англии) оказался чуть ли не единственным "мальчиком для битья". По его адресу прозвучало примечательное обвинение (в речи Л.Б.Каменева, входившего, вместе с Зиновьевым и Сталиным, в триумвират, фактически заправлявший тогда в Политбюро): "...Красин сказал смелую, блестящую речь, которая есть, по-моему политический манифест тех товарищей, которые из всей нашей политики поняли и приняли только НЭП. Вот центр тяжести речи тов. Красина. (Голоса: "Правильно")". Что же касается конца жизни Ленина и отношения партийной верхушки к его предсмертным наказам и предостережениям, то применительно к ним формула Маяковского и вовсе противоположна реальности. Вот некоторые факты.
Ленин трижды обращается в Оргбюро с требованием ужесточить условия приема, а общую численность РКП(б) уменьшить до 300-400 тысяч человек. Руководство ЦК выполняет это требование "с точностью до наоборот". Еще любимый вождь не успел умереть, как XIII партконференция указывает, что "основной задачей в данной области является вербовка (!) новых членов", после чего за два года численность партии возрастает втрое (см. О.Р.Лацис. Перелом. М., 1990).
Ленин выступает за независимость Госплана от Политбюро и СНК и за то, чтобы во главе его стоял не кто-то "из наших партийных вождей", а авторитетный специалист "в области либо техники, либо агрономии", с "широким опытом и способностью привлекать к себе людей". Ноль внимания.
Ленин предлагает удалить с поста генсека Сталина, чья "необъятная власть" в сочетании с дурными личными качествами грозит партии расколом. Его специальное обращение об этом к первому после его смерти партсъезду даже и формально имеет, таким образом, статус завещания. Но Политбюро ЦК по существу перехватывает это письмо, отнюдь не ему адресованное, Х111 съезд (май 1924 г.) его даже не обсуждает, а на Х1У-м оно не только замалчивается, но почти в открытую обстреливается в докладе Сталина и некоторых речах.
Однако, может быть, особенно красноречива история статьи "Как нам реорганизовать Рабкрин". Суть статьи - в предложении объединить высшие органы партийного и государственного контроля (ЦКК и Рабкрин) - с тем, чтобы объединенный контрольный орган наделен был правом следить за всеми действиями партийной олигархии, обуздывая ее всевластие и стремление окружить свою деятельность покровом тайны: "...Члены ЦКК, обязанные присутствовать в известном числе на каждом заседании Политбюро, должны составить сплоченную группу, которая, "не взирая на лица", должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет, ни генсека, ни кого-либо из других членов ЦК, не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомленности и строжайшей правильности дел". Наряду с рекомендацией в 3-5 раз увеличить число членов самого ЦК, преимущественно за счет "рядовых рабочих и крестьян", это была попытка (конечно, уже запоздалая, ограниченная, паллиативная) предотвратить превращение диктатуры партии в режим личной власти одного или нескольких "вождей".
Датированная 23 января 1923 г., статья была в тот же день передана для публикации в "Правду". Но дальше с ней происходят удивительные вещи. По словам Троцкого, переданным Н.Валентиновым, но подтверждаемым и другими источниками, редактор газеты Бухарин "не решился печатать статью Ленина, который со своей стороны настаивал на ее немедленном помещении". Крупской приходится обратиться за помощью к Троцкому. На созванном по его предложению заседании Политбюро "все присутствующие: Сталин, Молотов, Куйбышев, Рыков, Каменев, Бухарин - были не только против плана Ленина, но и против помещения статьи... Ввиду настойчивых требований Ленина о том, чтобы статья была ему показана в напечатанном виде, т.Куйбышев, будущий нарком Рабкрина, предложил на указанном заседании Политбюро отпечатать в одном экземпляре специальный номер "Правды" со статьей Ленина, чтобы успокоить его..." дескать, "пусть парализованный старик воображает, что его произведение читают сотни тысяч людей".
Когда это издевательское предложение не проходит и статью все же решают печатать обычным порядком, она, во-первых подвергается цензуре (в вышеприведенной выдержке вычеркнуто важное уточнение: "ни генсека, ни кого-либо из других членов ЦК"), а во-вторых, вслед за публикацией в губкомы партии летит специальное циркулярное письмо Политбюро и Оргбюро от 27 января 1923 г., разъясняющее, что статья Ленина - не более как дневниковые записи тяжело больного, плохо информированного человека, печатающиеся, по его настоянию, лишь для того, чтобы его не волновать (см. Е. Плимак. Политическое завещание В.И.Ленина. М., 1988). Этот циркуляр, подписанный Андреевым, Бухариным, Дзержинским, Калининым, Куйбышевым, Молотовым, Рыковым, Сталиным, Томским и, что всего удивительнее, самим Троцким, то есть почти всеми членами тогдашнего высшего партийного руководства, - документальное свидетельство прямой конфронтации, в которую оно вступило со своим лидером. Он еще жив, тот же XII съезд желает ему скорейшего выздоровления, однако в партийных верхах его уже списали.
Финал этой истории наступил очень скоро. Когда на XIV съезде, пытаясь вернуть партию к сути ленинского плана, Крупская выступила в пользу объективности ЦКК и ее независимости от Политбюро и ЦК, то услышала в ответ: "О какой независимости здесь говорят?" (Н.Янсон); "Мне думается, что Надежда Константиновна... должна отказаться от своего предложения "объективности" ЦКК" (Д.Лебедь); "Надежда Константиновна... говорила о демократии, об объективности, о беспристрастности, о товарищеской полемике, о спокойствии и т.д. Ну, знаете, немножко истрепаны эти слова о демократии" (С.Гусев); "Надежда Константиновна сказала, что не нужно было (ЦКК. - Ю.Б.) выставлять лозунга "объединения вокруг ЦК"... такая объективность и такая независимость... должна быть осуждена" (председатель ЦКК В.Куйбышев). А когда Крупская к тому же делает попытку напомнить о ленинском "Письме к съезду" насчет Сталина, ей устраивают настоящую обструкцию. То есть и в этих вопросах партаппарат вступает в прямую конфронтацию с Лениным, затыкает ему рот и посмертно.
Отношение официальной идеологии к той новой социально-исторической концепции, которая всего полнее выразилась в статьях "О кооперации" и "Лучше меньше, да лучше", вполне вписывается в эту картину. Никакой прямой полемики, наоборот, при случае изъявления всяческого почтения, но по сути совершенная глухота. Положите рядом с этими статьями резолюции всех съездов партии, начиная с Х11-го, - совпадение в отдельных словах и деталях, однако общий смысл, дух, целое там и тут различны до противоположности.
Там, где у Ленина "коренная перемена всей точки зрения на социализм", у партии - никакой перемены. Если для позднего Ленина социализм и нэп в социально-экономическом плпне почти тождественны, различие же между ними лежит преимущественно в сфере грамотности, традиции, навыков рационального хозяйствования - словом, уровня "цивилизованности", то для партии нэп - неизбежное зло, в лучшем случае обходной маневр в борьбе за социализм. Если для Ленина сосуществование и взаимодействие общественной собственности с частным интересом и рынком - стратегическая линия по меньшей мере на десятилетия, то для партии - не более чем тактический прием, от которого хотелось бы избавиться как можно скорее.
Совершенно очевидно, что важнейшие теоретические обретения позднего Ленина не нашли понимания даже у наиболее искренних и мыслящих приверженцев новой экономической политики, от большинства же партийных голов попросту отскочили, как от стенки горох. Поэтому их либо оставляли без комментариев, смутно чувствуя: тут что-то не то, не наше, во что лучше не углубляться, либо истолковывали таким образом, чтобы замазать их несоответствие официально-партийной идеологии, подтянуть к основополагающим постулатам большевизма.
Потребовалось немалое искусство и изворотливость, чтобы, не входя в противоречие с культом Ленина как гениального провидца, скрыть, что в своих предсмертных прозрениях и догадках он от своей партии, да и большинства других современников, ушел вперед на целую историческую эпоху.
Естественно, что при этом он должен был оказаться в полном одиночестве.
Ленин - фигура трагическая. Эту мысль высказывали многие из тех, кто думал о нем самостоятельно и всерьез. Например, А.Д.Сахаров в своих "Воспоминаниях": "...я не могу не ощущать значительность и трагизм личности Ленина и его судьбы, в которой отразилась судьба страны, понимаю его огромное влияние на ход событий в мире". С 60-х годов у нас начал выходить из употребления образ трибуна революции, страстно ораторствующего, с зажатой в кулаке кепчонкой, над лесом флагов и морем голов. Равно как и тот благостно-мудрый дедушка Ленин, которого художники типа Н.Жукова и Вл.Серова рисовали то за чайком с ходоками из деревни, то в окружении детей. Кстати, этот слащавый образ у многих уже давно вызывал чувство протеста. Показательна запомнившаяся А.Д.Сахарову фраза мальчика-одноклассника: "Напрасно говорят, что Ленин был добреньким. У него любимое выражение было р-растр-релять. (Юра изображал ленинскую картавость)" (там же). Теперь же все чаще место подобных плакатных или идиллических изображений занимал человек, печально, сурово, даже несколько неприязненно смотревший нам в глаза с трех-четырех своих поздних фотографий.
В трагедии Ленина, особенно его конца, есть ряд слагаемых помимо длительных физических страданий.
Он умирал, с мучительной ясностью осознав, что система "диктатуры пролетариата", по идее сугубо временная, как леса для возведения дома, за считанные годы окостенела, стала самодовлеющей, самоцельной.Породив целый слой новой, коммунистической бюрократии, руководствующейся собственными корпоративными интересами, она беззастенчиво поворачивается задом к тем, ради кого и от чьего имени ее строили. В докладе XI съезду партии, говоря о том, как ведет себя госаппарат по отношению к новой экономической политике, Ленин использует такой образ: "Вырывается машина из рук; как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют".
Он умирал, успев увидеть, что его рекомендации и предостережения игнорируются, что изолирован своими, казалось, ближайшими соратниками, которые почти в открытую сговариваются за его спиной, что превращен ими в "безвредную икону", а стоит ему умереть, как они передерутся между собой в борьбе за первенство и власть, чем подорвут, если не погубят, дело его жизни.
Но главное - он умирал в самом начале нового пути, едва приступив к осуществлению своей новой экономической политики, и не мог быть уверенным, что без него она не будет свернута. Что касается тех мыслей, к которым он пришел в последние три-четыре месяца до своего окончательного погружения в немоту, то по отношению к ним он и вовсе почти ничего не успел, обозначив лишь самые общие контуры более радикальной концепции нэпа.
Раньше любые, даже куда менее крутые и важные повороты своей мысли и политики он многократно разжевывал, обосновывал и разъяснял, приучая к ним свою аудиторию, поворачивая перед ней проблему то одной, то другой теоретической и практической стороной, и таким образом доносил свое убеждение до самых неподатливых голов, теперь же ни на что подобное у него не было ни сил, ни времени. Он сказал один раз и замолчал, лишенный возможности удостовериться, что хоть кем-либо услышан и понят. Тем более он не успел превратить свои новые мысли о нэпе и социализме в сколько-нибудь отчетливую программу действий. А поскольку эти мысли к тому же приходилось облекать в "старые слова", прорываясь сквозь их заведомую неадекватность, то и понять его было намного труднее, чем обычно. Нужно ли удивляться тому, что даже для наиболее близких к нему людей мировоззренческий сдвиг позднего Ленина остался книгой за семью печатями? На официальной же идеологии и практике послеленинского нэпа он вообще не отпечатался ни одним значимым штрихом?
К счастью для Ленина, он ничего этого уже не увидел. А если бы увидел, ему не на кого было бы пенять. Ведь он сам и создал большевистскую партию именно такой - "партией нового типа", с жесткой дисциплиной и столь же жестким догматизмом, сектантской нетерпимостью к какому бы то ни было инакомыслию, к любым течениям даже социалистической мысли, кроме того "единственно правильного", которого придерживалась она сама. Внутренней природе такой партии больше соответствовал не Ленин, а Сталин.

Ленин и Сталин
Ленин интересует нас здесь не столько как личность, сколько как воплощение определенных исторических тенденций. В этом отношении весьма содержательным представляется его сопоставление со Сталиным.
Среди множества суждений о соотношении этих деятелей господствуют две полярные точки зрения. Первая практически отождествляет Сталина с Лениным, вторая резко и однозначно противополагает их друг другу.
Первая в "культовые" времена выражалась формулой "Сталин - это Ленин сегодня". С 1953 г. она некоторое время заменялась более скромной - "великий продолжатель бессмертного дела Ленина", а после ХХ и особенно XXII съезда ускромнена была еще больше. В 60-е годы культ Сталина все шире замещается в пропаганде культом Ленина, вызвав в городском фольклоре ироническую перестановку "Ленин - это Сталин сегодня". Но тогда же в оппозиционном сознании происходит и неизмеримо более кардинальный переворот смыслов. В "Архипелаге Гулаге" тема "Сталин и Ленин" впервые с огромной силой звучит как тема преемственности в злодействе: Сталин в этом отношении - порождение Ленина, различия между ними есть, но они не принципиальны, чудовищные преступления сталинщины коренятся в массовых насилиях и беззакониях ленинского периода советской истории. Когда четверть века спустя перестроечная "гласность" не только легализовала означенную трактовку, но и придала ей статус по меньшей мере полуофициальной, новые антибольшевистские сочинения выглядели на фоне Солженицына уже не более чем скучным эпигонством, демонстрирующим лишь умение авторов держать нос по ветру.
Приверженцы второй точки зрения, напротив, резко противопоставляют Сталина Ленину. Что ж, и для такого противопоставления материала более чем достаточно, в том числе и в характерологическом плане. Ленин открывал, Сталин использовал. Ленин был сложен, ибо думал и искал, Сталин был прост и общепонятен: он то и дело хитрил, но всегда умел придать своим хитростям видимость элементарных и самоочевидных истин. В Ленине трезвость политика сочеталась с почти романтическим пафосом, устремленностью к тому, что что составляло его идеал, Сталин не знал увлечений, был всегда себе на уме и целиком "от мира сего"... Восходя к выступлениям первых отважных обличителей сталинизма из большевистской среды, таких, как Мартемьян Рютин и Федор Раскольников (не считая Троцкого), "противительная" трактовка дважды в нашей истории получала новые импульсы: в те же 60-е годы и при первых шагах перестройки. Сейчас она встречается сравнительно редко, обычно в форме утверждения, что на рубеже 20-х и 30-х годов в стране произошел контрреволюционный переворот, после которого строительство социализма пошло по ложному пути.
Я полагаю, что в каждой из этих позиций есть своя доля правды и своя односторонность.
"Великий продолжатель"? Конечно. Ведь именно Сталин достроил ту систему, фундамент которой был заложен при Ленине - прежде всего устранением демократии и сплошной национальзацией промышленности. Вместе с тем Сталин уничтожил нэп, последнее детище Ленина, и на месте "диктатуры пролетариата" выстроил государство ненавистной Ленину бюрократии.
Преемник в эстафете насилия - "красного террора", арестов политических противников, бессудных расстрелов и т.п.? Несомненно. Вместе с тем жестокость в условиях той всеобщей "колошматины и смертоубоины" (Б.Пастернак), какой была гражданская война, когда власть большевиков не раз висела на волоске, и такая же жестокость в мирное время, безжалостность военачальника и садизм палача - все-таки не одно и то же. "Я согласен с высказыванием Бердяева, - замечает А.Д.Сахаров, - что исходный импульс Ульянова - и большинства других деятелей революции - был человеческий, нравственный. Логика борьбы, трагические повороты истории сделали их действия и их самих такими, какими они стали". К Сталину это можно отнести лишь отчасти и с большой натяжкой.
Наоборот: политический антипод Ленина, самый страшный из врагов революции? Опять-таки неоспоримо и это: достаточно взглянуть в энциклопедиях на год смерти почти всех сколько-нибудь видных большевиков и командиров гражданской войны - 1937, 1938, - и можно, кажется, ни о чем больше не спрашивать. Вместе с тем... и мы заново пойдем по тому же кругу.
Тогда, может быть, следует рассматривать представленные точки зрения как взаимодополняющие и, так сказать, синтезировать их, беря от каждой лишь ее сильную сторону? Что ж, попробуйте дополнить огонь водою... Думается, однако, что вышеизложенное избавляет нас от подобных бесполезных попыток.
Обратим внимание: при полной своей противоположности все названные позиции исходят из презумпции "единого" Ленина. Если ввести в "условие задачи" тезис о "трех Лениных", если видеть в Ленине основателя двух различных общественных устройств и предтечу третьего, принципиально отличного не только от первого, но и от второго, проблема "Ленин и Сталин" приобретает совершенно иной вид.
Действительно, спросим себя: "великий продолжатель", преемник в насилии - с каким, с которым Лениным соотносятся подобные определения Сталина? Ответ очевиден: исключительно или в основном с Лениным Октября, гражданской войны и военного коммунизма. К Ленину - автору нэпа все это не имеет почти никакого отношения, а к Ленину периода "завещания" - просто никакого.
Если исключить 20-е годы, когда Сталин еще только карабкался на вершину власти и, таким образом, еще не стал вполне самим собою, то с учетом многосторонности Октября и "трехэтапности" исторической роли Ленина объективное отношение Сталина к революции и к Ленину можно охарактеризовать так.
Сталин довел до логического завершения и полного осуществления антикапиталистическую (то есть антирыночную и антидемократическую) направленность октябрьского переворота. Построенная им тоталитарная система явилась естественным продолжением и упорядочением как диктаторского режима, установленного большевиками с первых дней своей власти, так и экономики военного коммунизма. Сталинский "большой террор" возродил идеологию и во много раз расширил практику массового насилия, изначально свойственного большевистскому режиму. Поскольку ведущую роль в построении такого режима и руководстве им сыграл Ленин, Сталин - его порождение и продолжение, его гипертрофированный политический двойник. В этом смысле он действительно "верный ленинец" и никакого "контрреволюционного переворота" не совершал. Наоборот, сталинская "революция сверху" явилась закономерным продолжением и завершением социалистической революции в России.
С другой стороны, Октябрьская революция не была одномерным явлением. Диктатура и насилие, - объектом которого с первых же дней стали отнюдь не только прежние господствующие классы (вспомним хотя бы судьбу всенародно избранного Учредительного собрания), - противоречиво сочетались в ней с подъемом активности и самодеятельности масс, поощряемой теми же большевиками, тем же Лениным, в чьих выступлениях и до и во время гражданской войны это - один из наиболее постоянных мотивов. По отношению к данной - "выпрямляющей" (если воспользоваться выражением Глеба Успенского), самодеятельной, народной - стороне революции Сталин - полнейшая ее противоположность. Революцию в этой ее ипостаси он не продолжил, а растоптал, целенаправленно уничтожив и всех, кто совершал и защищал ее особенно рьяно.
Что касается нэпа и нэповского Ленина, не говоря уже о Ленине "завещания" и обо всем, что логически вытекало из "коренной перемены всей точки зрения нашей на социализм", то тут Сталин и Ленин в теоретическом плане антиподы, а в политическом - просто враги. Если бы ленинский инсульт вовремя не пришел Сталину на помощь и если бы хватило сил, он, без сомнения, уничтожил бы и Ленина. Когда впоследствии такой умысел приписывался Бухарину и другим обвиняемым на "больших процессах" 30-х годов, это было со стороны Сталина своего рода фрейдовской оговоркой, обнаружившей его собственные тайные мысли. Да, в сущности, такое убийство и было им совершено, только не физическое, а политическое, в форме игнорирования ленинского "завещания", утопления позднего Ленина в "раннем", а затем и превращения его в "безвредную икону", более того - в опору его трона. Сталин, попирающий своими сапогами гранит мавзолея, - выразительный и многозначимый художественный символ.
Объективно-исторически Сталин как диктатор, как "владыка полумира" и Ленин как вождь Октября при всех существенных различиях между ними представляют в общем одну и ту же тенденцию в социализме; Сталин и поздний Ленин - представители двух не просто разных, но диаметрально противоположных тенденций: доконвергентной и конвергентной, тоталитарной и плюралистической, обесчеловечивающей и стремящейся иметь "человеческое лицо". И в качестве носителей этих двух тенденций они располагаются друг по отношению к другу совсем не так, чтобы слова "продолжатель", "преемник" могли быть тут хоть сколько-нибудь применимы. Сталин умер почти через тридцать лет после Ленина, но исторически он целиком принадлежит той эпохе в развитии человечества, которую преодолевал - по крайней мере в себе самом - поздний Ленин.
Ленин, Сталин - как давно это было! В другую историческую эпоху. Казалось бы, пора уже целиком оставить эти фигуры на попечении архивариусов, историков и исторических романистов. Но нет, не получается. То, что стало достоянием современного мира, нам, в России, оказалось не по плечу. Так что и сегодня тот и другой - увы, наши современники, хотя и в разных смыслах. Если Сталин (вслед за октябрьским Лениным) - наше неизжитое прошлое, то поздний Ленин - будущее, до которого мы и нынче еще не в состоянии дотянуться.


содержание
библиография