ТРИ ЛЕНИНА
Нэп в свете теории конвергенции
1998 г.

Период нэпа - едва ли не самый сложный из всех периодов советской истории. В то же время именно он наиболее значим для нас сегодня - хотя бы потому, что при обсуждении катастрофических итогов последнего десятилетия мы то и дело примериваем на себя новейший китайский опыт, а ведь он - типологически - почти точный слепок с нэпа. И это как раз такой исторический материал, применительно к которому использование теории конвергенции (с той "достройкой" ее и с тем понятийным аппаратом, что предложены в предыдущей статье цикла, - "Октябрь", 1998, № 1) способно, на мой взгляд, дать значительный и нетривиальный эффект. Разумеется, в политическом словаре 20-х годов не существовало не только термина "конвергенция", но и самого понятия взаимосближения капитализма и социализма, тем не менее, как увидим, нэп, по существу был не чем иным, как достаточно последовательно проведенной (правда, лишь в экономической и отчасти социальной сфере) практикой такого взаимосближения.
Это первый аспект нашей темы. Второй - Ленин. Невозможно всерьез толковать о нэпе, не всмотревшись в ход мыслей его автора, не осмыслив то новое, что принес период нэпа в облик Ленина - не только в его практические действия политика, организатора, но и в самые основы его мировоззрения.
Говорить в таком плане об этом человеке сейчас не принято - ни среди тех, кто, подобно Г.Зюганову или В.Анпилову, отдает ему дань ритуального славословия, ни в среде пропагандистов нынешней официальной идеологии: тут при упоминаниях о Ленине, по преимуществу, впрочем, беглых, господствует осудительный или иронический тон, ясно показывающий, насколько выше данного исторического лица ставит себя говорящий. Особенно забавно бывает наблюдать, как люди типа А.Н.Яковлева или А.Ципко, еще недавно усердно обслуживавшие ленинский культ и на том сделавшие карьеру, не моргнув глазом продолжают строить ее на развенчании поверженного кумира.
Голосов какого-то иного плана почти не слышно. Поэтому нам потребуется в известной мере пойти против течения - не из чувства противоречия, а просто потому, что взгляд на Ленина с точки зрения теории конвергенции позволяет увидеть его в существенно новом ракурсе. Правда, новизна эта не абсолютна: есть предшественники, хотя и не очень многочисленные, - но и в сравнении с ними некоторые ударения проставлены сильнее, разграничительные линии, прежде более или менее размытые, прочерчены резче.
Впрочем, об этом судить читателю.

1
О новой экономической политике, проводившейся в РСФСР - СССР в 1921-1928 гг., написаны тысячи страниц - как современниками нэпа, так и людьми, рассматривавшими его с большего или меньшего отдаления: отечественными и зарубежными историками, экономистами, социологами, публицистами (обширную библиографию литературы вопроса можно найти, например, в книгах американского историка Стивена Коэна "Бухарин", М., 1992, и "Переосмысливая советский опыт", 1986). Стимулированное последующими попытками рыночных реформ в СССР и других социалистических странах, конкретно-историческое исследование нэпа сравнительно полно охватило различные его грани и ипостаси: историю введения, осуществления и свертывания новой политики, хозяйственный механизм эпохи нэпа и его эволюцию, развитие самого народного хозяйства, тогдашние политические (прежде всего внутрипартийные), социальные, демографические и культурные процессы, а также отражение всего этого в литературе и искусстве. Ни повторять сказанное, ни стараться в фактическом плпне что-либо к нему прибавить совершенно не входит в мою задачу, которую я понимаю исключительно как попытку новой интерпретации хорошо известного. Речь пойдет о том, что такое период нэпа, если взять его в целом, каково его общее социально-историческое содержание и значение, какое место занял он в отечественном и мировом историческом процессе.
Существуют три основных ответа на этот вопрос.
Согласно первому, безраздельно господствовавшему в советской исторической литературе, нэп представлял собою один из этапов строительства социализма в СССР. Вынужденный особыми обстоятельствами, сложившимися по окончании гражданской войны, и отличавшийся значительным своеобразием, он, при всех издержках, с ним связанных, сыграл в целом полезную роль, дав стране возможность залечить раны, нанесенные войной, и подготовиться к новому, решающему этапу социалистической стройки. К концу 20-х годов значение нэпа оказалось исчерпанным, вследствие чего он и сошел со сцены, уступив место периоду индустриализации и коллективизации.Второй ответ можно определить как "сменовеховский": нэп - своего рода Эпоха Реставрации; наткнувшись на непреодолимые препятствия, большевистская революция покатилась вспять. Правда, недокатилась: исторически позитивный процесс возврата был оборван Сталиным.
Третий ответ, предлагавшийся рядом западных исследователей, сводился к тому, что нэп надо рассматривать как особую, рыночную модель социализма, обладавшую рядом достоинств, но не сумевшую справиться с присущими ей противоречиями, почему ей и пришлось уступить место государственному социализму сталинского образца.
В каждом из этих ответов есть, мне думается, своя доля истины, но, увы, не более чем доля.
Первый нехорош уже тем, что заглаживает и выпрямляет ход исторического процесса, преуменьшает коренную противоположность сталинской и нэповской экономики, игнорирует "взрывной" характер как рождения нэпа, так и его пресечения. Второй ответ имел право на существование лишь в пору "отступления", то есть при переходе от "военного коммунизма" к нэпу; на протяжении последующей, большей части периода о нем уже можно было не вспоминать. Наконец, третий ответ, наиболее убедительный, имеет тот коренной недостаток (свойственный, впрочем, и первому ответу тоже), что оставляет невыясненным, модель КАКОГО социализма в этом случае имеется в виду. Ведь, как доказывалось в предыдущей статье, "социализма вообще" не существует в природе, разница же между конвергентным и доконвергентным социализмом настолько глубока, что без такого добавления выражение "модель социализма" лишается смысла.
Невозможность выбрать между указанными точками зрения заставила автора этих строк искать свою, кардинально от них отличную и вместе с тем способную сочетать в себе их "рациональные зерна". Забегая вперед, скажу свое мнение сразу: своеобразие нэпа в том, что, будучи продуктом доконвергентной эпохи, глубоко впитав в себя ее сущностные свойства, он вместе с тем явился первым в истории человечества масштабным опытом общественного устройства, базирующегося на принципе конвергенции. Говоря еще конкретнее, я рассматриваю нэп как социализм смешанного, доконвергентно-конвергентного типа. (Сознаю неудобоваримость эпитета, но не вижу, чем его можно заменить, не поступаясь терминологической точностью. Впрочем, миримся же мы, например, с "выпукло-вогнутой" линзой.) Наличие этого особого, третьего типа социализма, качественно отличного как от доконвергентного (скажем в СССР до 1991 г.), так и от конвергентного социализма (в современных развитых демократиях), - еще одно проявление многообразия исторического процесса, еще одно поучительное подтверждение его вероятностного, альтернативного характера.
Чтобы составить себе более ясное представление об интересующем нас историческом кентавре, лучше всего сопоставить нэп с его прямым предшественником - периодом "военного коммунизма". Их взаимоотношения характеризуются бросающейся в глаза двойственностью: сочетанием полной преемственности и резкого взамоотталкивания; с одной стороны - почти тождество, с другой - диаметральная противоположность.
Вся политическая система, как она сформировалась после октября 1917 года, за весьма небольшими исключениями, сохранилась и в годы нэпа. Однопартийность, обеспеченная пресечением деятельности всех других, в том числе социалистических, партий, репрессиями в отношении их руководителей и рядовых членов, закрытием всех небольшевистских газет и журналов. Полное господство партии над государством, а исполнительной власти над законодательной и судебной. Фактическое отсутствие всех демократических свобод, включая свободу слова, пересечения границы, забастовок, вероисповедания и пр., неравное избирательное право для рабочих и крестьян и поражение в правах для представителей бывших господствующих классов. Цензура и жестко поддерживаемый моноидеологизм в печати, в системе образования, в искусстве. Специальные карательные органы (ВЧК, потом ГПУ) для "внесудебной расправы" над политическими и идеологическими противниками. Огосударствление профсоюзов... Словом, за первые два-три года большевистской власти в стране уже в общем сформировался диктаторский и насильственный, по существу тоталитарный режим, хотя и пребывавший тогда еще в юной, искренней, бескорыстно-уравнительной, революционно-романтической поре своей биографии.
Все его основные черты мы видим и при нэпе. Более того, одновременно с решением о замене разверстки продналогом Х съезд РКП принимает резолюцию о единстве партии, распространившую диктаторский принцип на внутрипартийную жизнь и, как известно, впоследствии хорошо послужившую Сталину в установлении режима его личной власти. К прежним категориям "лишенцев", то есть людей, лишенных избирательного права, добавляются нэпманы. Таким образом, со стороны политической нэп, как и "военный коммунизм", - это доконвергентный социализм, и ничего более. Существующий в зтот период уровень демократических свобод по большинству показателей намного ниже не только дооктябрьских, но и дофевральских отметок.
Напротив, в области экономики, в которой, собственно, и заключена вся специфика новой ЭКОНОМИЧЕСКОЙ политики, "военный коммунизм" и нэп - антиподы. Если первый и в экономике - стопроцентная диктатура, то второму свойственны значительное сокращение сферы действия командно-административных методов, свобода внутренней торговли, та или иная степень самостоятельности большинства хозяйствующих субъектов. Если первый проникнут стремлением к унификации, подчинению всего и вся коммунистическим нормам, то второй принципиально многоукладен.
Кстати, здесь - разрешение спора, на протяжении нескольких десятилетий бушевавшего в западной советологии: рассматривать ли раннюю советскую историю (в ее движении от 1917 года к сталинскому социализму) как непрерывный процесс формирования тоталитарного строя или же видеть в этом строе результат переворота, совершенного Сталиным на рубеже 20-х и 30-х годов. В свете сказанного вопрос решается очень просто: непрерывность в развитии политической системы сочеталась с двукратной, в 1921 и 1929 годах, ломкой наличных экономических систем -"военно-коммунистической" в первом случае и нэповской во втором.
Поскольку период нэпа интересует нас преимущественно как опыт конвергенции, на экономической его стороне следует остановиться подробнее.

2
Период нэпа - единственное время в советской истории, когда бок о бок легально существуют капитализм и социализм. Правда, не в том виде, в каком они существовали в условиях доконвергентного капитализма. Там это выглядело как борьба все усиливавшейся оппозиционной социалистической тенденции против господствующей либерально-консервативной в рамках более или менее однородной общественной системы. Здесь же социализм и капитализм противостоят один другому как два социально-экономических уклада: первый - в тотально обобществленной промышленности, второй - в количественно преобладающем частном секторе, в виде "мелкобуржуазной стихии" деревни и, отчасти, города. При сохранении биполярной общественной структуры полюса здесь как бы поменялись местами: социализм держит в руках всю полноту государственной власти ("диктатура пролетариата"), выступает как ведущая, активная сила, капитализм же, довольствуясь ролью ведомого, пытается лишь выговорить для себя право на известную самостоятельность.
Однако еще более важно другое отличие - относительно мирный характер их взаимоотношений. Признавая неизбежность длительного сосуществования названных двух укладов, государственная власть вырабатывает и реализует программу их обоюдного движения навстречу друг другу.
В чем это выражается?
Прежде всего, в ряде "уступок капитализму". Отменена хлебная монополия, разрешена торговля хлебом, еще недавно каравшаяся как "государственное преступление" (см., например, Ленин, ПСС, т. 39, с.315). Допущена или освобождена от ограничений торговля и другими товарами. Восстановление рыночных отношений как внутри города и деревги, так и между ними сопровождается возрождением соответствующей инфраструктуры (например, кредитных учреждений), введением твердой валюты. Разрешено мелкое и среднее частное предпринимательство, легализовано использование в нем наемного труда. В 1925 г. это разрешение распространено и на деревню. Особенно быстро усилились позиции частного капитала в сфере торговли.
Еще важнее другое - те изменения, которые с переходом к нэпу происходят в самом госсекторе. Вот главные из совершившихся тогда перемен в механизме функционирования национализированной экономики.
Восстановление системы наемного труда. В годы гражданской войны она была фактически заменена всеобщей трудовой повинностью, ограничивавшей перемещение рабочей силы. С переходом к нэпу отменялись мобилизации, были расформированы трудовые армии. Новый кодекс законов о труде (1922) предусматривал свободу труда. Взаимные обязательства работника и администрации регламентировались трудовым договором.
Замена уравнительного распределения заработной платой, дифференцированной в соответствии с количеством (продолжительностью, интенсивностью) и качеством (сложностью) труда, иначе говоря "оплата рабочего труда... по ценам вольного рынка" (Ленин, ноябрь 1921 г.), введение сдельщины. Одновременно переход с натуральной формы вознаграждения за труд (в 1920 г. дошедшей до 92,6 процента среднего заработка) на денежную и отмена введенного в 1920-1921 гг. бесплатного предоставления товаров и услуг.
Частичная денационализация: передача в собственность или сдача в аренду частным лицам, кооперативам и товариществам низкорентабельных государственных предприятий, не только мелких, но нередко и средних.
Развитие смешанной (государственно-частной) формы собственности - например, в виде концессий, различных акционерных обществ и пр.
Повышение хозяйственной самостоятельности национализированных предприятий, а в государственном руководстве их деятельности перенос центра тяжести с жестких, административных воздействий на более мягкие, косвенные, экономические способы регулирования (кредит, налоги и т.п.).
Наконец, последнее - никак не по значению - распространение товарно-денежных отношений и на взаимоотношения между государственными предприятиями, перевод всех отраслей народного хозяйства на самоокупаемость ("хозрасчет"), а большинства из них и на коммерческий расчет, при котором критериями успеха являлись рентабельность, прибыль.
Основными субъектами самостоятельной экономической деятельности в сфере промышленного производства стали тогда тресты. Статья 1-я декрета ВЦИК и СНК от 10 апреля 1923 г. гласила: "Государственными трестами признаются государственные промышленные предприятия,которым государство предоставляет самостоятельность в производстве своих операций согласно утвержденному для каждого из них уставу и которые действуют на началах коммерческого расчета с целью извлечения прибыли... Государственная казна за долги трестов не отвечает" (Нэп и хозрасчет. Под ред. акад. Н.Я.Петракова и др. М., 1991, с. 29). Согласно тому же декрету, продукция трестов реализовалась "по ценам, назначаемым по соглашению с покупщиком". И хотя устав треста утверждался в ВСНХ, хотя в состав правления входил его представитель, а львиная доля прибыли изымалась в доход государства, определенной частью заработанных средств трест распоряжался по своему усмотрению, направляя ее на расширение производства, на "выдачу наградных для рабочих и служащих" и на улучшение их быта.
Еще более последовательно "рыночным" институтом являлись синдикаты - органы оптовой торговли, создававшиеся на паевых началах трестами для исполнения снабженческо-сбытовых функций. Выступая в качестве посредников между потребителем и производителем, синдикаты "стали уделять серьезное внимание изучению конъюнктуры рынка, рекламе своих товаров, ценам на продукцию сельского хозяйства и, следовательно, покупательной способности населения" ("Хозяйственный механизм периода новой экономической политики. По материалам 20-х годов". Составитель - Е.В.Богомолова. М., 1990, с. 46). По отношению к самой промышленности они играли все более активную роль: стимулировали (а нередко и финансировали) выпуск новых видов товаров, расширение ассортимента, повышение качества продукции, снижение издержек производства. "Благодаря этому к концу 20-х годов, по мнению большинства специалистов, синдикаты представляли собой основу системы управления народным хозяйством страны", тогда как "отраслевые управления народным хозяйством теряли реальную власть над промышленностью"(там же, с. 79, 80).
Все эти изменения, вполне очевидно, имели общий вектор - от казарменного коммунизма периода гражданской войны в направлении рыночной экономики. С другой стороны, во встречное движение пришел и частнособственнический, крестьянский уклад. Основной формой его сближения и сотрудничества с госсектором, выгодной для крестьян, не покушающейся на их независимое единоличное хозяйствование и вместе с тем вносящей в него элементы все более глубокого обобществления, явилась кооперация.
В различных своих формах кооперация успешно развивалась еще в дооктябрьской России. Однако в первые годы революции большевики относились к ней весьма подозрительно: считалось, что экономически кооперация находится под контролем кулаков, политически - меньшевиков и эсеров. Следствием такого взгляда было то, что в обстановке "военного коммунизма" она была задекретированы до смерти. Не подкрепленное никакой материальной заинтересованностью требование обязательного участия в потребительской кооперации всего населения привело к фактическому свертыванию кооперативной системы. Усиленно насаждавшиеся в деревне сельскохозяйственные коммуны, артели, ТОЗы рассыпались раньше, чем успевали собрать хотя бы один урожай; к началу 1921 г. в них числилось всего полпроцента сельских жителей.
С переходом к нэпу отношение советской власти к кооперации начинает быстро меняться; "недаром декрет о продналоге вызвал немедленно пересмотр положения о кооперации и известное расширение ее "свободы" и ее прав" (Ленин."О продовольственном налоге"). Правда, в первое время это отношение остается еще сдержанным ("Кооперация мелких производителей... неизбежно... выдвигает на первый план капиталистиков, им дает наибольшую выгоду" - там же), но основной акцент теперь уже иной: "..."кооперативный" капитализм в отличие от частнособственного капитализма является при Советской власти разновидностью государственного капитализма и в качестве такового он нам выгоден и полезен сейчас..." (там же). Вместе с принципом безусловной добровольности нэп вернул кооперации жизнь - настоящую массовость, естественное многообразие форм потребительской, промысловой и сельскохозяйственной кооперации, реальный прогресс по всем показателям их деятельности.
Особое значение имело развитие сельскохозяйственной кооперации, основными формами которой стали (как и до Октября) товарищества по сбыту сельхозпродуктов и по снабжению крестьянских хозяйств орудиями производства, а также по предоставлению своим членам дешевого кредита. Росло количество специализированных товариществ - машинных, льноводческих, животноводческих, маслодельных и пр. Различными видами кооперации, преимущественно по сбыту и заготовкам, "было охвачено к 1928 г. около 1\3 крестьянского населения" ("Хозяйственный механизм...", с. 116). Одновременно все более регулярный и упорядоченный характер приобретали партнерские связи кооперативов и их объединений с госсектором. "Через свои специальные производственно-сбытовые системы сельхозкооперация сумела организовать снабжение промышленности хлопком, льном, пенькой, табаком, махоркой, свеклой, шерстью, кожей, маслом и т.д."(там же, с. 114). Были заключены генеральные договоры сельхозкооперации со многими из синдикатов. Тем самым складывался единый государственно-частный народнохозяйственный комплекс. Все это означало, как тогда говорили, укрепление смычки - сближение двух основных укладов, их углубляющуюся интеграцию на взаимовыгодных условиях и на общей правовой базе.
Но что такое "смычка", что такое встречное движение двух укладов, если не конвергенция капитализма и социализма? И как в таком случае можно определить тот экономический строй, в рамках которого "командные высоты" в экономике: крупная промышленность, банковская система, связь, железнодорожный и водный транспорт, земля и ее недра, внешняя торговля - обобществлены, находятся в руках государства и в котором при этом совершается указанное встречное движение? Очевидно, что тут перед нами некая модель конвергентного социализма. В целом же, если соединить политическую систему периода нэпа с экономической, получится своего рода гибрид - смешанный, доконвергентно-конвергентный социалистический строй.

3
Тут необходимо объясниться. В предыдущей статье мы говорили о том, что, взломав доконвергентный капитализм, социалистическая революция обречена была строить новое из обломков старого и, значит, не могла сложить из них ничего, кроме доконвергентного же социализма, перевернутого продолжения дореволюционной действительности. Говорилось там и о том, что даже развитые страны Запада смогли в полной мере вступить в эпоху конвергенции лишь после победы над Гитлером, во второй половине века. А теперь вдруг выясняется, что первый опыт конвергенции, наподобие оазиса в пустыне, возник еще глубоко в недрах доконвергентной эпохи и не "у них", а у нас, в одной из наименее готовых к этому стран (что, кстати, только что подтвердила гражданская война). Как понять такую невероятную историческую инверсию и аномалию?
Единственно возможное объяснение - в той полной безвыходности положения, в какой оказались большевики на четвертом году своей диктатуры. Безвыходности сразу в двух планах - узком и широком.
Первое достаточно общеизвестно: переход к нэпу был ответом на массовые ("антоновщина", "кронштадтский мятеж") выражения недовольства крестьянства, которое по окончании гражданской войны более не желало мириться с продразверсткой. Это правильно и может быть проиллюстрировано рядом весьма рельефных высказываний Ленина - человека, менее всего заинтересованного в "очернении" результатов политики "военного коммунизма", проводившейся под его же руководством. "Крестьяне попали в эту зиму (1920-1921 гг. - Ю.Б.) в безвыходное положение и их недовольство понятно... Мы говорим, что рабочие понесли неслыханные жертвы, теперь пришел год, когда в самом тяжелом положении очутились крестьяне"; "мы знаем, что нужда отчаянная, что всюду голод и нищета"; "крайнее, невиданное и неслыханное обострение нужды и отчаяния"; "кронштадтские события явились как бы молнией, которая осветила действительность ярче, чем что бы то ни было" (т. 42, с. 308; т. 43, с. 104, 119, 138).
Положение в деревне, как и в городе, таково, что основным его обозначением у Ленина становится слово "кризис" (вошедшее и в нынешний повседневный обиход). "Необыкновенно тяжелый кризис крестьянского хозяйства, которое после всех разорений, вызванных войной, было еще добито и необыкновенно тяжелым неурожаем и связанной с этим бескормицей, потому что неурожай был и на травы, и падежом скота, ослабление производительных сил крестьянского хозяйства, сплошь и рядом осуждение его во многих местах прямо-таки на разорение, - вот картина крестьянского хозяйства к весне 1921 года"(т.43,с.147). Среди причин этого "ужасного кризиса", который "доходит до грани", Ленин прямо называет продразверстку, изъятие у крестьян не только "излишков" хлеба, но часто и того, что было минимально необходимо им самим на прокормление и посев: "...получилось так, что увеличенные продовольственные ресурсы мы собрали из наименее урожайных губерний, и этим кризис крестьянского хозяйства чрезвычайно обострился"(т. 42, с. 357; т. 43, с. 16, 14).
И вот - замкнутый круг. Разоренные, голодающие крестьяне того и гляди всей массой возьмутся за топоры и вилы, между тем стоит перестать снабжать город хотя бы теми крохами, что приносят продотряды, как против большевиков поднимется и последняя их опора - рабочий класс. Прибавьте к сказанному "финансовый кризис в стране... в которой выпущено такое обилие бумажных денег, какого свет не видал" (Ленин, март 1922 г.). Прибавьте страшный голод в Поволжье.

Падаль едят люди! Мертвых едят люди!
Десять миллионов вымрет, если хлеба не будет!

- криком кричал тогда Маяковский. И действительно вымерли миллионы. Прибавьте, наконец, и общий, тотальный кризис средств: без жесточайшего насилия не обойтись (да и разучились обходиться), а оно уже не только непереносимо, но и не достигает своих целей и только все туже затягивает петлю на горле истерзанной страны.
Все это составляло, однако, лишь временный план гораздо более общей исторической ситуации, которая оставалась бы почти столь же неразрешимой и в отсутствие названных чрезвычайных обстоятельств. Суть ее заключалась в исходном и главном противоречии Октября: ПРОЛЕТАРСКАЯ революция и диктатура ПРОЛЕТАРИАТА в КРЕСТЬЯНСКОЙ стране.
Действительно, вникнем в драматизм положения, в которое поставила большевиков их октябрьская победа. Легко было взять власть, выхватив ее из слабых рук Временного правительства. Не так уж трудно ее удержать, сделав паролем правительства в Смольном четыре слова, которых жадно ждала Россия: "долой войну" и "земля крестьянам". А заручившись поддержкой широких слоев населения и обладая государственной властью, уже не составляло большого труда подчинить себе и армию, и финансы, и железные дороги, и фабричное производство, и печать - все сферы более или менее цивилизованной городской жизни.
Другое дело - деревня. Безбрежный океан патриархальности, в котором города выглядели островками. Вековечный уклад, переживший и князей-рюриковичей, и монгольских ханов, и крепостное право, и династию Романовых, крайне консервативный, мало изменившийся за десять веков писанной российской истории, а если в последние десятилетия перед революцией и начавший сравнительно быстро меняться, то уж никоим образом не в сторону социализма.
Как же подступиться к этому океану, к этой "мелкобуржуазной стихии", которая, по выражению Ленина, "ежедневно, ежечасно и в массовом масштабе" рождала из себя капитализм, - с идеей социалистических преобразований?
Старая марксистская литература, предназначенная отнюдь не для крестьянских стран, не оставила на сей счет никаких конкретных указаний. Суждения позднего Энгельса о недопустимости насилия по отношению к "мелкому крестьянину" и о желательности добровольного объединения крестьянских хозяйств были вполне здравыми, но, во-первых, совершенно недостаточными, а во-вторых, трудноприменимыми в условиях голода и разрухи. Аграрная программа самих большевиков не заглядывала дальше устранения помещика и национализации земли.То и другое социалистическая революция совершила за считанные недели, однако к решению проблемы "социализм и крестьянство" она в донэповский период не приблизилась, можно сказать, ни на шаг. Насаждались совхозы и коммуны (почему-то быстро хиревшие), вводились и упразднялись комбеды, менялись политические лозунги (от "нейтрализации" середняка к "союзу" с ним), но вся эта деятельность, в основном укладывавшаяся в рамки классического принципа "разделяй и властвуй", сосредоточивалась главным образом в сфере управления, идеологии, политики и лишь слегка царапала тысячелетний массив социально-экономического деревенского уклада. Более того. То осереднячение деревни, которое явилось следствием аграрной реформы 1917-1918 гг., лишь укрепляло ее приверженность к этому укладу и вековечной мужицкой мечте - вольному хозяйствованию на своей земле, разумеется, единоличному, когда

Земля в длину и в ширину
Кругом своя.
Посеешь бубочку одну -
И та твоя.
И никого не спрашивай,
Себя лишь уважай.
Косить пошел - покашивай,
Поехал - поезжай
(Твардовский, "Страна Муравия").

И вот ситуация: в городе, в промышленности стремительно идет "строительство социализма", сформирован режим, базирующийся на принципах централизации, единоначалия, железной дисциплины, "подчинения воли тысяч воле одного" (Ленин, 1918 г.). Деревня же, как при Николае, остается "мелкокрестьянской" и хоть по возможности избегает спорить с языкастыми и грозными начальниками из города, чуть что хватающимися за пистолет, но хочет только одного: чтобы ее оставили в покое. Всем укладом своего хозяйства и быта, всеми своими обычаями, помыслами и интересами она противится навязываемому ей социализму. Два экономических строя в одной стране, между которыми зияющий провал, только увеличиваемый объективным ходом событий. Революция состоялась, удержалась, победила всех своих врагов и - застыла в полном бессилии перед мужицкой избенкой и лошаденкой.
Что ж, во всем этом не было ничего неожиданного. Публицистика всех направлений политической мысли, как отечественной, так и зарубежной, - от монархистов и консерваторов до социалистов, включая левых социал-демократов типа К.Каутского и русских меньшевиков, - и до, и после 1917 года была на сей счет вполне единодушна: в России нет почвы для социализма в марксистском его понимании. (Подробный обзор высказываний на эту тему с цитатами из Г.В.Плеханова, П.П.Мпслова, М.И.Либера, Д.Ю.Далина, В.М.Чернова, А.А.Богданова, Г.Кунова, О.Бауэра, А.Парвуса, Г.Штрейбеля и др. дает в одной из своих статей Бухарин - см. "Избранные произведения". М., 1988, с. 278-296). Значит, революция может сколько угодно называть себя социалистической, но в действительности она либо будет вынуждена ограничиться буржуазно-демократическими преобразованиями, доделкой недоделанного Пятым годом и Февралем (в первую очередь аграрной реформой), либо, замахнувшись на большее, расшибет себе лоб о деревню, рухнет под тяжестью непосильных для нее задач.
Ленин, большевики пытались отбиться от подобных предостережений и прогнозов, но в их распоряжении был, собственно говоря, всего один веский аргумент - надвигающаяся мировая пролетарская революция. Мол, когда она состоится, хотя бы поначалу в нескольких главных капиталистических странах, - а это должно произойти в самое ближайшее время, - то Россия, проложившая ей дорогу, детонировавшая мировой взрыв, окажется в совершенно новых международных условиях, благоприятствующих ее внутреннему развитию. Тогда победивший мировой социализм, в свою очередь, возьмет ее на буксир, постепенно ассимилирует русскую деревню, его волны мало-помалу размоют этот гигантский антисоциалистический массив.
Однако мог ли кто-нибудь гарантировать, что детонатор обязательно сработает и притом достаточно быстро? Даже среди большевиков не все были на сей счет такими уж безоглядными оптимистами. Известная попытка Г.Зиновьева и Л.Каменева сорвать октябрьский переворот, преодоленная лишь сокрушительным ленинским напором, отнюдь не была "странной и чудовищной", как расценил ее Ленин: поступок двух видных большевиков явился всего лишь данью господствующему умонастроению, выражением их вполне естественной тревоги за судьбу революции.
И вот год идет за годом, в развитым странах, преодолевающих последствия войны, множатся признаки стабилизации, мировая революция отодвигается на неопределенное будущее, мечтать о ней можно, но рассчитывать на нее не приходится, - и как же теперь быть большевикам? Где же для крестьянской страны формула решения проблемы социализма? Где оправдание октябрьской авантюры и каков может быть из нее выход?
Похоже, остается одно из двух: либо осадить назад, к "буржуазной демократии", и, разделив власть с другими партиями, скорее всего, ее потерять, либо, наоборот, воспользовавшись силой власти, попытаться сломить сопротивление деревни и все-таки, чего бы это ни стоило, прорваться к социализму. Большевистская верхушка упорствует, она таки совершает эту попытку - создает режим "военного коммунизма". Результат известен: к 1921 году противоречие между социализмом и крестьянством не только не исчерпано, но на новом этапе оказалось воспроизведенным в еще большей, теперь уже вовсе непереносимой остроте.
Значит, выбора все-таки нет, и ничего не остается, как сдаться?
Так ко всем вышеупомянутым кризисам, переживаемым большевистской революцией, прибавился еще один, быть может, самый тяжелый, - кризис идей (штука, нам, сегодняшним, очень знакомая). Несколько позднее, оглядываясь назад, Ленин опишет его следующим образом: "Мы рассчитывали, поднятые волной энтузиазма, разбудившие народный энтузиазм, осуществить непосредственно на этом энтузиазме... экономические задачи. Мы рассчитывали - или, может быть, вернее будет сказать: мы предполагали без достаточного расчета - непосредственными велениями пролетарского государства наладить государственное производство и государственное распределение продуктов по-коммунистически в мелкокрестьянской стране. Жизнь показала нашу ошибку." "На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским..."(т. 44, с. 151, 159).
В этих обстоятельствах сказать, что переходк нэпу был вынужденным, значит не сказать почти ничего. Он попросту не имел альтернативы, кроме полного провала революции, что после всех одержанных ею побед и неисчислимых жертв (с обеих сторон), коими были они оплачены, для большевиков равнялось самоубийству. Он стал для них единственным спасением, единственным выходом из, казалось, абсолютной безвыходности.
Однако эту возможность спасения еще нужно было увидеть, открыть. Оставаясь в пределах тогдашнего революционно-социалистического сознания, достичь этого было невозможно. Здесь нужен был некий умственный взрыв, совершенно неожиданная идея, которая, сломав стереотипы такого сознания, прорубала бы искомый выход. Точнее, потребовалось сочетание трех условий: экстремальности ситуации, поразительного антидогматизма Ленина и его непререкаемого авторитета в партии, - чтобы совершилось невозможное - родилась и получила осуществление идея нэпа. Идея, которая, не расходясь с основополагающими социалистическими ценностями, вместе с тем в корне противоречила основным постулатам ленинизма, всей логике социалистической революции, всем нормам доконвергентной эпохи. Намного опередив свое время, она вдруг соединила несоединимое, открыла принципиально новую перспективу пореволюционного развития страны, дала , подход к самым тяжким проблемам этого развития.
Поскольку дело упиралось прежде всего во взаимоотношения с крестьянством, то исходной точкой совершенного тогда интеллектуального и политического прорыва стало то, что на четвертом году революции большевистская власть повернулась лицом к деревне, решительно пошла на сближение с нею.

4
Наша характеристика первого в истории крупномасштабного опыта конвергенции осталась бы слишком схематической и едва ли не лишенной современного смысла, если бы мы не попытались, хотя бы отчасти, прощупать духовную материю нэпа. Самым подходящим источником для этого являются речи и статьи Ленина, автора новой экономической политики. (Правда, идея замены продразверстки фиксированным налогом высказывалась и до него, среди большевиков, в частности, Троцким в феврале 1920 г.; см. Л.Д.Троцкий. К истории русской революции. М., 1990, с. 107-108. Этим, однако нимало не колеблется "авторство" Ленина по отношению к нэпу как цельной, комплексной программе экономических реформ.)
В отличие от нынешних реформаторов-молчальников, предпочитающих не раскрывать свои карты перед обществом, Ленин на протяжении 1921-1922 гг. десятки раз подробно излагает свою позицию (неоднократно ее развивая и уточняя), разжевывает, полемизирует, убеждает. В данной статье я собираюсь довольно много цитировать Ленина - не только потому, что он ее главный герой, но отчасти и потому, что нынче он почти не читаем и фактически малоизвестен даже тем, для кого его имя по-прежнему свято либо, напротив, является мишенью обличений и насмешек.
Итак, в чем же заключался задуманный им поворот?
Непосредственно, в практическом плане замысел новой политики выглядел так. Изменив способ изъятия у крестьян "излишков" хлеба, уменьшив объем такого изъятия и разрешив свободно распоряжаться остальным, поддержать упавшее, обессилевшее крестьянское хозяйство, стимулировать его развитие, чем, в свою очередь, создать условия для оживления промышленности, сначала мелкой, не требующей значительных капиталовложений, а затем, с ее помощью, и крупной.
Отсюда - предложение Ленина "начать с крестьянина", облегчить в первую очередь именно его участь, пусть даже на время еще туже затянув пояса в городе. Логика была проста: пока крестьянское хозяйство не начнет восстанавливать свои силы, ситуацию в промыщленности улучшить невозможно. Вместе с тем эта логика все глубже погружает автора нэпа в нужды и беды деревни, заставляя воспринимать их конкретнее и острее. А тем самым ведет к преодолению прежних, сугубо "пролетарских" предпочтений.
Крен в сторону деревни у Ленина в 1921-1922 годах настолько заметен, что от товарищей по партии он даже слышит упреки в "крестьянском уклоне", излишнем потворстве крестьянам за счет рабочих, в забвении классовых основ большевизма и "оппортунизме". Ему приходится отбиваться: "Кто склонен усматривать в этом выдвигании крестьян на первое место "отречение" или подобие отречения от диктатуры пролетариата, тот просто не вдумывается в дело, отдает себя во власть фразе... Неотложнее всего теперь меры, способные поднять производительные силы крестьянского хозяйства... Тот пролетарий или представитель пролетариата, который захотел бы не через это пойти к улучшению положения рабочих, окзался бы на деле пособником белогвардейцев..."("О продовольственном налоге"). Тем не менее он продолжает неуклонно держаться той же линии и, как водится, умеет настоять на своем. 29 декабря 1921 г. 1Х съезд Советов принимает написанный Лениным "Наказ по вопросам хозяйственной работы", в котором указанная передвижка приоритетов доводится до предельного заострения:
"1. Главной и неотложной задачей деятельности всех хозяйственных органов съезд Советов приказывает считать достижение в кратчайший срок, во что бы то ни стало, прочных практических успехов в деле снабжения крестьянства большим количеством товаров, необходимых для подъема земледелия и улучшения жизни трудящихся масс крестьянства. 2. Эту цель как главнейшую должны не упускать из виду все органы по управлению промышленностью... 3. Этой же цели должно быть подчинено улучшение положения рабочих в том смысле, что на все рабочие организации (и в первую голову профсоюзы) возлагается обязанность заботиться о такой постановке промышленности, которая бы быстро и полно удовлетворяла потребности крестьянства, причем от степени достигнутых в зтом отношении успехов должно непосредственно зависеть увеличение заработка и улучшение жизни промышленных рабочих." Вот даже как!
Во всем этом был трезвый прагматический расчет, как известно, оправдавшийся. Однако содержание новой экономической политики вовсе не сводилось к такому расчету, и для самого Ленина - меньше всего. Тактика переросла в стратегию, решение практической хозяйственной проблемы возвысилось до уровня принципиально иного, чем прежде, взгляда на вещи.
Обратим внимание: свой доклад Х съезду партии (март 1921 г.), ставший первым публичным изложением новой политики, Ленин начинает не с экономики как таковой: "...вопрос о замене разверстки налогом является прежде всего и больше всего вопросом политическим, ибо суть этого вопроса состоит в отношении рабочего класса к крестьянству. Постановка этого вопроса означает, что мы должны отношения этих двух главных классов... подвергнуть известному пересмотру." И еще раз, чуть ниже: "...мы достаточно трезвые политики, чтобы говорить прямо: давайте нашу политику по отношению к крестьянству пересматривать".
Кажется, откуда могла взяться необходимость пересмотра? Ведь провозглашенный еще У111 съездом РКП(б) официальный партийный тезис насчет "союза рабочего класса с крестьянством" вроде бы сохранял свою силу? Лишь постепенно стало понятно, что речь шла о вещах гораздо более глубоких, нежели тот или другой пропагандистский лозунг. А именно, о двух: во-первых, о том, чтобы соединить, сомкнуть город и деревню экономически, во-вторых, о таком повороте в сознании, который привел к открытию той истины (весьма неожиданной и даже сенсационной для марксиста), что крестьянин ничуть не хуже и не ниже рабочего.Еще незадолго перед тем Ленин любил повторять, что у крестьянина как бы две души: душа труженика, сближающая его с пролетариатом, и душа собственника, средоточие всей скверны эксплуататорского общества. Собственническое начало делает крестьянство союзником буржуазии, темной, инертной, реакционной массой. Соответственно, отношение большевиков к крестьянству было принципиально двойственным, включавшим как притяжение, так и отталкивание. Считая себя политическими представителями рабочего класса, единственной, по Марксу, незамутненно прогрессивной исторической силы, они смотрели на крестьянина, так сказать, со смешанным чувством - жалости и раздражения, сочувствия и превосходства. Считалось, что лишь под воздействием пролетария, наставляющего мужика на путь истины, освобождающего от собственнических привязанностей, и лишь в меру такого освобождения бывшая "мелкая буржуазия" может стать способной и достойной войти в светлое здание социализма.
С возникновением идеи нэпа подобные мотивы начинают выветриваться у Ленина. Основополагающие формулы большевизма "диктатура пролетариата", "руководящая роль рабочего класса" хотя и сохраняются в его выступлениях, включая самые последние, но не в социологически конкретном, а, так сказать, в символическом своем значении: под "рабочим классом" в подобных контекстах все меньше понимается слой людей, работающих на фабриках и заводах, а все больше, если не исключительно, лишь "авангард рабочего класса", то есть сама партия большевиков, в равной мере простирающая свою власть как на крестьян, так и на рабочих. Концепция класса-"гегемона" продолжает исповедоваться скорее ритуально, чем фактически; ее мало-помалу вытесняет сознание равнозначности обоих трудящихся классов, просвечивающее во многих ленинских высказываниях по тем или иным конкретным поводам. Констатация, что "интересы двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий"(т. 43, с. 58), сочетается с признанием их несовпадающих интересов одинаково законными и в равной мере заслуживающими удовлетворения.
Любопытные изменения претерпевает в это время сам словарь ленинских работ. Показателен в этом смысле уже наиболее ранний из документов новой политики, вышедший из-под его пера, - несколько строчек, написанных на заседании Политбюро 8 февраля 1921 г., где рассматривался вопрос о предстоящей посевной:
"1. Удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом. 2. Уменьшить размер этого налога по сравнению с прошлогодней разверсткой. 3. Одобрить принцип сообразования размера налога с старательностью земледельца в смысле понижения %-та налога при повышении старательности земледельца. 4.Расширить свободу использования земледельцем его излишков сверх налога в местном хозяйственном обороте, при условии быстрого и полного внесения налога."
Наряду с деловым содержанием плана, в нем примечательны некоторые стилистические детали. Предлагаемое важное нововведение мотивируется не какими-либо доктринальными соображениями, вытекающими из коммунистической теории, и не государственной надобностью, а "желанием крестьянства", притом "беспартийного" то есть всего в целом, вне зависимости от большей или меньшей социальной близости различных его слоев к больщевикам.
Давно ли единственной прочной опорой советской власти в деревне Ленин считал бедняка, которому и оказывалось всяческое предпочтение? Давно ли с его уст то и дело слетали полные ненависти и угроз обличения кулачества? Одно из них (при жизни Ленина, кстати, не опубликованное), где, почти обезумев от ярости, он именует кулаков "самыми зверскими, самыми грубыми, самыми дикими эксплуататорами", "кровопийцами", "пиявками", "вампирами" и призывает вести с ними "беспощадную войну" на уничтожение ("Товарищи рабочие! Идем в последний решительный бой!", август 1918 г.), впоследствии с торжеством вытащат сначала Зиновьев ("Мы не знаем документа более замечательного по силе и страстности"), а за ним и Сталин. Первый пообещает: "...этот язык по отношению к кулакам... пригодится еще не раз"(Г.Зиновьев. Ленинизм. Л., 1925, с. 272, 273), второй с лихвой выполнит это обещание. Но сам-то Ленин ничего подобного теперь не повторяет, да и слова эти - "бедняк", "кулак" почти начисто выпадают из его лексикона. Зато все чаще появляется такая "неклассовая" категория, как "земледелец", а в качестве ведущей характеристики и критерия, определяющего отношение к крестьянину со стороны государства, - "старательность", которую предлагается поощрять относительным снижением налога. Провозглашается "линия максимальной поддержки старательного хозяина" ; в план брошюры "О продовольственном налоге" автор записывает отдельным пунктом: "Старательный крестьянин как "центральная фигура" нашего хозяйственного подъема".
О том, насколько все это было ново, говорит восклицание наркома продовольствия А.Д.Цюрупы: "Я хочу сказать, что поворот делается крутой, поэтому - легче на поворотах, ибо все седоки могут вылететь из телеги на этом крутом повороте!" (Х съезд РКП. Стенографический отчет, М., 1921, с. 228).
Попутно отметим и некоторые другие знаменательные словарные (о, разумеется, не только и не столько словарные!) подвижки. В первые годы после Октября, и особенно во время гражданской войны, одним из любимых слов Ленина было "насилие", употреблявшееся в качестве необходимого и вполне почтенного спутника таких понятий, как "революция", "государство", "власть", "диктатура". Примеров тут можно привести множество, ограничусь одним: "Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть. (...) Хорошо ли это, что народ... применяет насилие над угнетателями народа? Да, это очень хорошо" ("К истории вопроса о диктатуре", октябрь 1920 г.). В полном соответствии с таким отношением к насилию - многочисленные у тогдашнего Ленина и часто ужасающие своей крайней жестокостью требования арестов и расстрелов (в том числе "на месте", то есть без следствия и суда) то одних, то других групп "контрреволюционных элементов", не исключая и женщин. Часть ленинских документов подобного содержания до недавнего времени утаивалась, но и от тех, что попали в собрания сочинений, подчас мороз дерет по коже.
В период нэпа не только призывы к насилию, но и само это слово почти начисто исчезают из ленинского обихода. Зато выдвигается требование "большей революционной законности", мотивируемое, в частности, "задачей развития гражданского оборота"(т. 44, с. 328); зато все чаще в положительных смыслах фигурируют "компромисс", "уступка", "уступчивость". Например, в письме к Г.К.Орджоникидзе от 2 марта 1921 г.: "...необходима особая политика уступок по отношению к грузинской интеллигенции и мелким торговцам. ...надо пойти на известные даже жертвы, лишь бы улучшить их положение и оставить им возможность вести мелкую торговлю." И еще раз, месяц спустя, в обращении к коммунистам Кавказа и Закавказья: "Больше мягкости, осторожности, уступчивости по отношению к мелкой буржуазии, интеллигенции и особенно крестьянству." Более того, чего раньше уж никак невозможно было себе представить, реабилитируются даже "постепеновство" и "реформизм", вечные антиподы ленинизма: "Новым в настоящий момент является для нашей революции необходимость прибегнуть к "реформистскому", постепеновскому, осторожно-обходному методу действия в вопросах экономического строительства. (...) С весны 1921 года мы на место этого (революционного. - Ю.Б.) подхода... ставим... совершенно иной, типа реформистского: не ЛОМАТЬ старого общественно-экономического уклада, торговли, мелкого хозяйства, мелкого предпринимательства, капитализма, а ОЖИВЛЯТЬ торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм, осторожно и постепенно овладевая ими, получая возможность подвергать их государственному регулированию ЛИШЬ В МЕРУ их оживления"("О значении золота теперь и после полной победы социализма", ноябрь 1921 г.).
Подумать только: "оживлять... капитализм"! От одного такого сочетания слов в устах вождя антикапиталистической революции многие из его учеников и соратников должны были, наверное, просто терять дар речи!

5
Суть мировоззренческого переворота, начатого пересмотром отношения к крестьянству, в итоге сформулировал сам Ленин: "коренная перемена всей точки зрения нашей на социализм"("О кооперации", январь 1923 г.). Слова эти прозвучали столь многозначительно, что не остались незамеченными, стократно цитировались, однако, мне кажется, не нашли аднкватного истолкования.
В чем именно заключалась "коренная перемена"? Когда и как она совершилась? Наконец, каково ее значение, сохраняет ли она какой-либо смысл и интерес за пределами своего времени? Отвечая на эти вопросы, отметим сразу: понимание Лениным соотношения между нэпом и социализмом прошло через три основных этапа. Сначала нэп трактуется им как отступление от социализма, затем как необходимая ступень к нему и наконец как собственно социализм, хотя и в первоначальном, необработанном виде.
Образ "отступления", разумеется, вынужденного, неприятного, чреватого рядом негативных последствий, но в сложившихся обстоятельствах единственно спасительного и необходимого, чтобы не потерять все, явился для Ленина счастливой находкой и многократно им использовался - прежде всего в качестве мотивировки перехода к нэпу. Для его слушателей и читателей, участников только что закончившейся войны, этот батальный образ был понятным и убеждающим. Подобно армии Тухачевского, которая, залетев под стены Варшавы, оторвалась от своих тылов и под угрозой разгрома была вынуждена спешно отступать, пролетарская революция (в крестьянской стране!) совершила в 1917-1920 гг. такой стремительный скачок к коммунизму, что потеряла под ногами всякую социальную почву и оказалась на грани краха. Вернуть себе доверие населения она могла единственным способом - существенно облегчив его положение. А для этого нужен был экономический рост. А для экономического роста - стимул, который могла дать лишь свобода торговли. А "свобода торговли - значит назад к капитализму" (Ленин, доклад о продналоге). Образ отступательного маневра, основанного на трезвом стратегическом расчете, пришелся тут идеологически как нельзя более кстати.
Вместе с тем он был весьма выигрышным не только в пропагандистском смысле. Для любой рыночной реформы чрезвычайно важна проблема самоконтроля: как развязать инициативу товаропроизводителей, как заставить работать механизм конкуренции и в то же время не потерять управление этим процессом, не лишиться способности предотвращать и смягчать негативные, разрушительные воздействия рыночной стихии на экономику, еще не успевшую к ней адаптироваться?
Нынешние реформаторы в этом отношении полностью провалились, допустив - главным образом в своекорыстных интересах правящего слоя, который за семь лет узаконенного мародерства награбил колоссальные богатства, отчасти же просто по безграмотности и неразумию - развал народного хозяйства и стремительное истощение промышленного, трудового, научно-технического природоресурсного, культурного потенциала нации. Что касается Ленина и его соратников, то идея "отступления" весьма выручила их в том смысле, что излечивала от чрезмерных надежд на то, что достаточно задать процессу теоретически правильное направление - и дальше все пойдет само собою. Уберегая от безответственности и шапкозакидательства, она заставляла особенно строго взвешивать каждый шаг, чтобы, с одной стороны, он был достаточным, результативным, а с другой - не уводил дальше необходимого, вновь и вновь анализировать движущуюся экономическую ситуацию, своевременно обнаруживать недоделки и издержки и тут же их исправлять. Следствием такого постоянного самоконтроля и саморегулировки стало - уже в 1921-1922 гг. - многоэтапное углубление новой экономической политики, с внедрением рыночных принципов во все сферы управления народным хозяйством.
Между прочим, в этой многоэтапности нэпа - еще одно важное его отличие от той примитивной двухходовки (неконтролируемое освобождение цен плюс номенклатурная "приватизация"), к которой на практике свелась ельцинская экономическая реформа. И ужс совсем непохожим на нынешний (хотя обе реформы проводились сверху) был самый метод тогдашних реформаторов, включая стиль их объяснений с обществом. Нам, привыкшим слышать из уст властей только похвалы своей деятельностьи и ее результатам (а при явной катастрофичности последних - неопределенные признания в самой общей форме: да, были и ошибки, но...), даже как-то странно читать такие, например, ленинские строки:
"Здесь надо сказать, что мы должны ставить дело во всей нашей пропаганде и агитации начистоту. Люди, которые под политикой понимают мелкие приемы, сводящиеся иногда чуть ли не к обману, должны встречать в нашей среде самое решительное осуждение... Классов обмануть нельзя... во всяком случае мы не должны стараться прятать что-либо, а должны говорить прямиком, что крестьянство формой отношений, которые у нас с ним установились, недовольно..." (Х съезд РКП, доклад о продналоге).
Или: "Целый ряд декретов и постановлений, громадное количество статей, вся пропаганда, все законодательство с весны 1921 года было приспособлено к поднятию товарообмена... Предполагалось более или менее социалистически обменять в целом государстве продукты промышленности на продукты земледелия и этим товарообменом восстановить крупную промышленность как единственную основу социалистической организации. Что же оказалось? Оказалось... что товарообмен сорвался: сорвался в том смысле, что вылился в куплю-продажу. И мы теперь вынуждены это сознать, если не хотим прятать голову под крыло, если не хотим корчить из себя людей, не видящих своего поражения... Мы должны сознать, что отступление оказалось недостаточным, что необходимо произвести дополнительное отступление... к созданию государственного регулирования купли-продажи и денежного обращения" (У11 Московская губпартконференция, октябрь 1921 г.).
Сейчас мы нередко спрашиваем себя: как это русский народ мог поверить большевикам? Приведенные выдержки, а главное - сопоставление двух рыночных реформ, тогдашней и нынешней, заключают в себе, мне кажется, немалую часть ответа на этот вопрос.
Суть дела, прежде всего, в том, ради кого совершались реформы, та и другая. Нынешняя, как уже сказано, была предпринята правящим слоем исключительно в собственных (притом сиюминутных) кастовых интересах - за счет народа и в ущерб ему. Поэтому, несмотря на "либеральную" фразеологию, в которой так сильны были Е.Гайдар и А.Чубайс, она ни в коей мере не была демократической, совсем напротив. Реально же демократической, как это ни парадоксально, приходится признать ту экономическую реформу, что три четверти века тому назад осуществлялась ярыми ненавистниками "буржуазной демократии". Соответственно, только эта давнишняя реформа, проведением которой партийная власть пошла навстречу "желанию беспартийного крестьянства", "воле громадных масс трудящегося населения", - только она и осталась в нашей истории единственным после 1917 года позитивным опытом крупномасштабного ненасильственного преобразования экономического строя. Инициатор же, теоретик и руководитель этого преобразования смотрится на фоне теперешней, как принято говорить, "политической элиты" прямо-таки гигантом, Гулливером в стране лилипутов.
Это во-первых. А во-вторых (в прямой связи с предыдущим), доверие к большевикам объяснялось просто-напросто тем, что при всех своих жестокостях и исторических заблуждениях они далеко не сразу приспособились иметь одну истину для себя, другую для народа. Это не значит, что они от него ничего не скрывали. Некоторые пункты постановлений съездов и других партийных решений не публиковались, ряд ленинских документов гражданской войны с требованиями захвата заложников, бессудных групповых расстрелов и пр. сопровождались предупреждением "Секретно". Но в коренных вопросах своей политики они были поразительно откровенны. Вместе с народом они верили, вместе с ним заблуждались.
Тут пора уже сказать, что и идея "отступления" - при всем, что в ней было положительного для практики нэпа - в теоретическом плане была одним из таких заблуждений. В основе ее лежало традиционно-марксистское представление о социализме (коммунизме) как о более высокой, да и вообще наивысшей, обществено-экономической формации, призванной сменить капиталистический строй. Однако такой взгляд полностью опровергнут опытом ХХ века. Повторяя один из выводов предыдущей статьи цикла, подчеркну еще раз: во всех своих сопоставимых значениях капитализм и социализм суть синхронные, параллельные исторические явления, а отнюдь не диахронные, смотрящие одно другому в затылок.
Так что по существу нэп был чем угодно, только не "отступлением". Совсем наоборот: в качестве тенденции к превращению доконвергентного общества в конвергентное он представлял собой безусловно прогрессивное явление. Так это и воспринималось думающими современниками, свободными от идеологических шор. Бывший меньшевик Н.Валентинов, впоследствии эмигрант, вспоминал: "Когда пускали в обращение термин "отступление", с ним обычно в коммунистической партии связывали отход от высшей и лучшей ступени к чему-то низшему и худшему. Наоборот, я видел, что от плохого, построенного на иллюзиях, разлетевшихся при соприкосновении с жизнью, отступление ведет к чему-то более здоровому, построенному на реалистической основе, учитывающей прежде всего интересы многомиллионного крестьянства и такой фактор, как личный, частный интерес" (в его кн. "Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания". М., 1991, с. 73).
Основанное на непосредственных жизненных впечатлениях, такое умозаключение тогда, вероятно, делали многие. Это не могло не тревожить большевистскую ортодоксию, от имени которой одним из первых его попытался оспорить Зиновьев: "У нас иногда развивают ту мысль, будто НЭП вовсе и не был отступлением. Откуда и куда мы отступили - спрашивают нас - и отвечают: от нелепостей военного коммунизма к более рациональным способам ведения социалистического хозяйства. (,,,) Такая постановка вопроса неправильна... И отступили мы вовсе не от военного коммунизма к социализму, а к своеобразному "государственному капитализму" в пролетарском государстве... Но необходимое отступление, целесообразное отступление есть тоже отступление (Г. Зиновьев. Ленинизм. Л., 1925, с. 227).
После 1929 г. данная точка зрения станет официальной, но это не прибавит ей убедительности. Слишком многое говорит за то, что именно нэп, а не Октябрьская революция, сломавшая один тип доконвергентного общества лишь затем, чтобы заменить его другим, нисколько не лучшим, открывал для страны реальные перспективы, явился действительным шагом вперед по пути общественного прогресса.
На Х1 съезде партии Ленин провозгласил "остановку отступления". Это означало, что в тот момент (март 1922 г.) он считал новую экономическую систему в основном сформированной ("мы пришли в новое место" - т. 45, с. 87). В теоретическом плане такая система осмыслялась им как особый, советский тип государственного капитализма.
Вопрос о государственном капитализме и о той роли, какую тот может сыграть в послереволюционном развитии России, еще с 1917-1918 гг. сильно занимал Ленина. При этом нетрудно заметить, что самый термин "госкапитализм" выступал у него в весьма различных смыслах, то сужаясь до концессии, то расширяясь до границ всей экономики, живущей по законам рынка, но контролируемой и управляемой государством "диктатуры пролетариата". В последнем значении понятием "госкапитализм" обнималась как национализированная промышленность, переходящая на коммерческие начала ("В настоящее время небольшое число предприятий уже переведено на коммерческий расчет, оплата рабочего труда производится в них по ценам вольного рынка, в расчетах перешли на золото"; "в ближайшем будущем неминуемо этот тип станет преобладающим, если не исключительным" - т. 44, с. 218, 342-343), так и частнособственническое сельское хозяйство, вовлекаемое в единый народнохозяйственный комплекс через кооперацию, структуры госзакупа, госкредита, госстраха и пр.
Такая трактовка нэпа постепенно заменила в сознании Ленина идею "отступления", вобрав ее в себя как частный мотив, идеологически оформлявший первые шаги реформы. К концу 1921 - началу 1922 г. эта трактовка отлилась во вполне цельную и, казалось, законченную форму, выразившись и в некоторых специальных работах (например, в цитировавшейся статье "О значении золота..." - с апофеозом торговли как главного в данный момент звена хозяйственной политики), и во множестве отдельных суждений по самым различным поводам.
Вместе с тем, хотя едва ли не все они в пользу госкапитализма, стоит отметить, что Ленин не закрывает глаза и на социальные противоречия, неизбежно присущие ему как любой системе наемного труда независимо от формы собственности, на почве которой действует эта система. И вполне логично, что поиски механизма разрешения таких противоречий приводят автора нэпа к принципиально новому взгляду на роль профсоюзов.
В годы "военного коммунизма" Ленин признавал за профсоюзами лишь чисто служебную функцию - одного из "приводных ремней" партийной политики. Удовлетворенно констатировал: "Фактически все руководящие учреждения громадного большинства союзов... состоят из коммунистов и проводят все директивы партии"("Детская болезнь "левизны" в коммунизме", апрель-май 1920 г.). Тот же - по существу, тоталитарный - принцип легко обнаруживается в подтексте известной ленинской формулы "профсоюзы - школа коммунизма", который отстаивался им и в начале 1921 г. (дискуссия о профсоюзах) и даже еще на Х съезде партии. Однако в написанном Лениным постановлении ЦК РКП(б) "О роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики" (январь 1922 г.) акцентировка совсем иная: ",,,одной из самых главных задач профсоюзов является отныне (!) всесторонняя и всемерная защита классовых интересов пролетариата в борьбе его с капиталом. Эта задача должна быть поставлена открыто на одно из первых мест, аппарат профсоюзов должен быть соответственно перестроен... (должны быть... образовываемы конфликтные комиссии, стачечные фонды, фонды взаимопомощи и т.д.)".
Это относится не только к частному, но и к обобществленному сектору хозяйства. Постановление констатирует "известную противоположность интересов по вопросам условий труда в предприятии между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятиями, или ведомствами, коим они принадлежат. Поэтому по отношению к социализированным предприятиям на профсоюзы безусловно ложится обязанность защищать интересы трудящихся... постоянно исправляя ошибки и преувеличения хозяйственных органов..."
Стоит добавить, что полтора месяца спустя, в связи с обсуждением проекта Гражданского кодекса, Ленин требует от наркома юстиции Д.И.Курского: "Все, что есть в литературе и опыте западноевропейских стран В ЗАЩИТУ трудящихся, взять непременно".
Как видим, в программе нэпа либеральная тенденция, "оживление" частного и коммерциализация государственного хозяйства сочетается с воссозданием профсоюзного (то есть по сути социал-демократического) противовеса ей. Таким образом, одновременно усиливаются оба общественных "полюса" - полюс предпринимательства и полюс труда, социальной защиты, - целеустремленно создается равновесная и динамичная система взаимоотношений между работодателями и работниками. Все это нынче куда как злободневно.
Притом тут нет и тени какого-либо разжигания страстей, "натравливания" конфликтующих сторон друг на друга. Напротив, постановление предусматривает "посредническое участие профсоюзов, которые... вступают в переговоры с... хозяйственными органами на основе точно формулированных требований и предложений обеих сторон" в интересах мирного, крмпромиссного, обоюдовыгодного разрешения их противоречий.
Однако вернемся к теории. Нетрудно заметить, что понятия "нэп" и "госкапитализм" у Ленина настолько сближены, что их можно считать взаимозаменяемыми. Нэп = госкапитализм в качестве переходной модели общества на пути крестьянской страны к социализму - вот как на данном этапе рисуется ему проблема соотношения между нэпом и социализмом.
Это было, конечно, новое слово в теории социалистической революции, потребовавшее со стороны Ленина много усилий, чтобы сначала самому прийти, а затем и своих соратников привести к мысли, что "нам нужно встать на почву наличных капиталистических отношений", ибо "экономически и политически НЭП вполне обеспечивает нам возможность постройки фундамента социалистической экономики" (т. 44, с.210; т. 45, с. 60-61). Вместе с тем нельзя не видеть, что и в указанном преломлении мысль Ленина еще еще остается в пределах традиционно-марксистской схемы: социализм выше капитализма, социализм - цель, капитализм, в том числе советский госкапитализм нэповского образца, - путь к этой цели.
Именно такое понимание дела наша историческая традиция всегда объявляла для Ленина итоговым (при Сталине и после Хрущева - с особым упором на то, что нэп был введен пусть "всерьез и надолго", но "не навсегда"). Делалось это с тем большим основанием, что в офицмальной идеологии середины 20-х годов, золотой поры нэпа, вполне очевидно реализовалась - с отклонениями лишь в деталях - как раз вышеуказанная версия концепции нэпа. Правда, сюда плохо вписывались многие формулы и мотивы последних ленинских диктовок, но, как будет показано ниже, в них частью не захотели, частью просто не ссмогли увидеть проявление следующего, нового этапа движения ленинской мысли. Между тем при сколько-нибудь внимательном чтении позднего Ленина видишь, что дело обстояло именно так: продолжая размышлять о нэпе, переосмысляя в связи с ним всю проблематику послереволюционного процесса, он выходит за рамки даже тех своих теоретических представлений, которые еще год, еще полглда назад были для него незыблемыми.
Любопытная деталь: 13 ноября 1922 года, через восемь месяцев после Х1 съезда партии, на котором новая экономическая политика оформилась, казалось бы, полностью и окончательно, в момент, когда нэповская экономика уже работает вовсю и - всего за полтора года - достигла, по словам Ленина, "громадных, почти невероятных успехов", он сообщает делегатам 1У конгресса Коминтерна, что посвящает свой доклад исключительно нэпу, чтобы познакомить их "с этим важнейшим теперь вопросос", и поясняет: "важнейшим по крайней мере для меня, ибо я над ним сейчас работаю".
Как это понять? Над чем же тут еще работать, если дело вполне поставлено, вошло в твердую колею, а участие тяжело больного человека в практических действиях по осуществлению новой политики более чем ограничено?
Ответ отчасти содержится в том же докладе Коминтерну, но еще больше - в упомянутых диктовках января-марта 1923 г., именуемых завещанием Ленина, за которым для него ничего уже нет, кроме смерти.

6
26 и 27 мая 1923 года читатели "Правды" прочли в ней за знакомой подписью "Н.Ленин" статью под скучноватым заглавием "О кооперации". Статья была маленькая, хотя и состояла из двух частей, датированных 4 и 6 января того же года, то есть из двух десятиминутных диктовок (суточная квота, разрешенная Ленину врачами).
В соответствии с заглавием статья действительно всячески подчеркивает "гигантское значение кооперации". Какой именно: потребительской, сельскохозяйственной, промысловой? - такой конкретизации нет. Судя по всему, Ленин держит в уме все ее виды - с несколько большим акцентом на первой, о чем говорит упоминаемое здесь не раз "уменье быть толковым и грамотным торгашом, какое вполне достаточно для хорошего кооператора". Роль кооперации как способа организации мелкого ПРОИЗВОДСТВА, сельскохозяйственного или ремесленного, в статье не отмечается. Так что, когда впоследствии сталинская пропаганда ссылалась на данную статью как на теоретическую основу "сплошной коллективизации", - это было наглой подтасовкой.
Но почему тема кооперации приобрела в тот момент для Ленина такую важность, что он посчитал необходимым включить ее в свое "завещание", затронувшее лишь весьма ограниченный круг вопросов? Ведь на этом участке дело обстояло, казалось бы, сравнительно благополучно. Еще в первые месяцы нэпа, то есть при непосредственном участии главы правительства, Совнарком выпустил на сей счет специальные решения, в частности декрет "О потребительской кооперации" от 7 апреля и "О сельскохозяйственной кооперации" от 16 августа 1921 г. Все виды кооперации довольно успешно развивались, о чем упоминал и сам Ленин. На 1Х съезде Советов он привел, например, такие данные о темпах роста товарооборота потребкооперации осенью 1921 г.: в ноябре вдвое больше, чем в октябре, и в 6 раз больше, чем в сентябре.
Причины особого внимания к кооперативной теме видны из самой статьи; их две.
Первая с очевидностью выступает, например, в следующем рассуждении автора: "Одно дело фантазировать насчет всяких рабочих объединений для построения социализма, другое дело научиться практически строить этот социализм так, чтобы ВСЯКИЙ мелкий крестьянин мог участвовать в этом построении. Этой-то ступени мы достигли теперь. И несомненно то, что, достигнув ее, мы пользуемя ею непомерно мало. Мы перегнули палку, переходя к нэпу, не в том отношении, что слишком много места уделили принципу свободной промышленности и торговли (как не раз впоследствии скажут левые ортодоксы большевизма, типа Г.Зиновьева, а в наши дни Г.Зюганова. - Ю.Б.), но мы перегнули палку, переходя к нэпу, в том отношении, что... недооцениваем теперь кооперацию..."
О чем речь? О недостатках в организации того "встречного движения" двух социально-экономических укладов, о котором говорилось выше. Ленин обращает внимание на то, что движение идет пока больше в одном направлении: от тотальной централизации и монополизации в госсекторе в сторону "свободной (отметим оценочность эпитета. - Ю.Б.) промышленности и торговли, в то время как конвергентное движении в противоположном направлении идет все же недостаточно энергично, принципиальное значение кооперировании в качестве средства соединить "всякого мелкого крестьянина" - именно в его наличном "мелкокрестьянском", частновладельческом, "торгашеском" состоянии - с социализмом не понято и недооценено партией и советской властью.
Другая причина, по которой Ленин вдруг с таким нажимом заговорил о том, что представлялось его читателям одним из многих, существенным, но никак не первоочередным звеном хозяйственного комплекса, еще важнее: по поводу кооперации, в форме разговора о ней он смог наиболее внятно и рельефно выразить то принципиально новое понимание социализма, которое забрезжило у него в мозгу в связи с нэпом, постепенно овладевая его сознанием, и, вероятно, особенно окрепло летом-осенью 1922 г., во время его вынужденного многомесячного отрыва от текущих дел. Это новое понимание определило все содержание и всю стилистику разбираемой статьи; не столько "о кооперации" эта статья, сколько о сути социализма, как теперь ее трактует автор. Новизна же состоит в практически полном стирании им граней между социализмом и нэпом.
Обратимся к тексту. Вот ряд формулировок, наиболее прямо относящихся к данной теме, - в той последовательности, в какой они возникают в статье.
"В сущности говоря, кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса... степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов."
"В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т.д. - разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали как торгашескую, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества?"
"Если выделить особо концессии, которые, кстати сказать, не получили у нас сколько-нибудь значительного развития, то кооперация в наших условиях совершенно совпадает с социализмом."
"При условии полного кооперирования мы бы уже стояли обеими ногами на социалистической почве."
Возможно, оттого, что он не пишет, а диктует, автор многократно повторяется, иногда - почти дословно, чаще - поворачивая свою мысль разными гранями. Однако этот недостаток, вообще свойственный устным выступлениям Ленина, превращается в данном случае в достоинство: по крайней мере никто не сможет сказать, что он оговорился или имел в виду что-то другое. Его позиция ясна и однозначна. Нэп для него теперь - не "отступление" от социализма и (в виде госкапитализма советского образца) не просто ступень к социализму: нэп, в котором должное развитие получит кооперации, - это же, собственно, и есть сам социализм, во всяком случае его начало.
Оценим по достоинству сенсационность данного вывода. Ведь согласно теории, свято исповедовавшейся всеми марксистами, и Лениным в том числе, социализм есть бесклассовое общество, экономически базирующееся на полном, всеохватном обобществлении производства, немыслимом без гигантского роста производительных сил, и на столь же полном, гармоническом слиянии интересов каждого индивида с общественными. Крестьянской России до социализма в таком его понимании ненамного ближе, чем до звезды небесной, и при переходе к нэпу Ленин измерял это расстояние так: "...дело переработкт мелкого земледельца, переработки всей его психологии и навыков есть дело, требующее поколений" (т. 43, с. 60). А на Х1 съезде говорил: "У нас еще нет социалистического фундамента. Те коммунисты, которые воображают, что он имеется, делают величайшую ошибку."
И вот всего через восемь месяцев после того, как произнесены были эти слова, Ленин в завершение своей речи на пленуме Моссовета 20 ноября 1922 г. (это его последнее публичное выступление) заявляет: "Социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего, или какой-либо отвлеченной картины, или какой-либо иконы... Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться."
Правда, и теперь в ряде случаев Ленин говорит о социализме в будущем времени ("из России нэповской будет Россия социалистическая" - та же речь в Моссовете). Но что он имеет в виду? Работы конца 1922 - начала 1923 г. не оставляют на сей счет никаких сомнений. Есть, по его мнению, всего два главных препятствия, отделяющих наличное состояние России от "полного социалистического общества"; поискам их преодоления он целиком и отдает свои последние усилия.
Первое из таких препятствий Ленин видит в пороках системы управления - в нарастающей бюрократизации партийно-советского аппарата и в том олигархическом характере партийной верхушки, который еще не так давно представлялся ему естественным и уместным: "Соотношение вождей - партии - класса - масс, а вместе с тем отношение диктатуры пролетариата и его партии к профсоюзам представляется у нас теперь конкретно в следующем виде. Диктатуру осуществляет организованный в Советы пролетариат, которым руководит коммунистическая партия большевиков...Партией... руководит выбранный на съезде Центральный комитет из 19 человек, причем текущую работу в Москве приходится вести еще более узким коллегиям, именно, так называемым "Оргбюро"... и "Политбюро"... которые избираются... в составе пяти членов Цека в каждое бюро. Выходит, следовательно, самая настоящая "олигархия" Ни один важный политический или организационный вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний Цека партии" ("Детская болезнь...")
Теперь же масштабы бюрократизации приводят вождя революции в состояние, порой близкое к отчаянию, а распри в высшем руководстве - в условиях замкнутости, несменяемости и фактической бесконтрольности последнего - внушают ему острую тревогу. В сущности, Ленина терзают мрачные предчувствия, связанные с зарождением "нового класса" и все более явным перерастанием первоначального, народно-революционного тоталитаризма в консервативно-бюрократический, кастовый, антинародный.
Второе препятствие совсем из другой области. Это низкий культурный уровень основной массы населения России, где не успела сколько-нибудь значительно сказаться, как сказалась в странах старого, развитого капитализма, его цивилизующая роль. В статье "О кооперации" Ленин высказывается на этот счет с предельной определенностью. "Собственно говоря, нам осталось "ТОЛЬКО" одно: сделать наше население настолько "цивилизованным", чтобы оно поняло все выгоды от поголовного участия в кооперации и наладило это участие. "ТОЛЬКО" это. Никакие другие премудрости нам не нужны теперь, чтобы перейти к социализму. Но для того, чтобы совершить это "только", нужен целый переворот, целая полоса культурного развития всей народной массы. (...) Мыы можем пройти на хороший конец эту эпоху в одно-два десятилетия. Но все-таки это будет особая историческая эпоха...Все дело теперь в том, чтобы соединить... тот революционный энтузиазм, который мы уже проявили... с уменьем быть толковым и грамотным торгашом, какое вполне достаточно для хорошего кооператора. Под уменьем быть торгашом я понимаю уменье быть культурным торгашом. Это пусть намотают себе на ус русские люди... которые думают: раз он торгует, значит умеет быть торгашом. Это совсем неверно... Он торгует сейчас (и сейчас тоже!- Ю.Б.) по-азиатски, а для того, чтобы уметь быть торгашом, надо торговать по-европейски."
И общий вывод, охватывающий, собственно, всю основную проблематику ленинского "завещания": "Перед нами являются две главные задачи, составляющие эпоху. Это - задача переделки нашего аппарата, который ровно никуда не годится... Вторая наша задача состоит в культурной работе для крестьянства. А эта культурная работа в крестьянстве как экономическая цель преследует именно кооперирование. (...) Для нас достаточно теперь этой культурной революции для того, чтобы оказаться вполне социалистической страной..."
Итак, по убеждению позднего Ленина, "Россию нэповскую" отделяет от "России социалистической" не экономический строй и не социальная структура, а только - он это всячески подчеркивает - низкий уровень цивилизованности, проявляющийся в недостаточном развитии кооперации. Но помилуйте! - должен был тут возопить любой ортодоксальный марксист. Неужели только это? А частная собственность и капиталистические отношения, допущенные в городе и почти безраздельно господствующие в деревне? Как можно говорить о близком и даже существующем уже социализме ("мы социализм протащили в повседневную жизнь"), если деревня как была, так и остается сплошь частнособственнической, в городе же растет нэпман? Как совместить с социализмом крестьянина-единоличника, хотя бы и ставшего благодаря кооперации "толковым и грамотным торгашом"? Или того же нэпмана, выступающего не только в качестве торговца (часть оптовой и почти вся розничная торговля), но и промышленника - владельца мастерской либо небольшого завода, акционера, концессионера? Как можно говорить о "построении полного (!) социалистического общества", не упоминая, что путь к нему лежит через ренационализацию госпредприятий, с переходом к нэпу переданных в собственность, аренду или концессию частному капиталу? Неужели все дело лишь в том, чтобы научить этот капитал торговоть и хозяйничачать "по-европейски"? Тогда - "за что бородись?"
Коллеги Ленина по партийному руководству, люди по большей части достаточно образованные, не могли не поставить перед собой подобных вопросов. А поставив, не могли не увидеть, что перед ними, с точки зрения марксизма вообще и большевизма в особенности, страшная, чудовищная антимарксистская ересь. Вождь революции предстает в своем "завещании" (в статье "О кооперации" особенно) прямо-таки ревизионистом № 1, далеко обогнавшим по части реформизма и оппортунизма казнимого им К.Каутского и кого угодно еще.
Между тем это было действительно политическое завещание Ленина, продиктованное в здравом уме и твердой памяти. И возникло оно не вдруг: его исподволь готовили многомесячные размышления над содержанием и смыслом нэпа, основные этапы которых охарактеризованы выше. Третий этап, конечно, существенно отличался от двух предыдущих, но без них он был бы невозможен. Просто сделан был еще один, последний рывок, и отдельные, до поры разрозненные подвижки во взглядах слились в некое целое, количество переросло в качество
Суть того нового, что выразилось в статье "О кооперации" и не всегда столь явно в других последних работах Ленина, определена, как было сказано, им самим: "коренная перемена всей точки зрения нашей на социализм". Теперь, в свете изложенного, эта формула уже не кажется темной. "Коренная перемена" заключалась главным образом в принципиально новом понимании Лениным взаимоотношений между социализмом и капитализмом. Вот оно: "при господстве нэпа" социализм не враждебен капитализму, не сгоняет его со сцены, а, так сказать, вбирает его в себя. Они оказываются совместимыми, они делают общую цивилизаторскую работу и способны к неопределенно- длительному (хотя и конкурентному и отнюдь не бесконфликтному) сосуществованию в экономике.
Но что это значит? Это значит, что под словом "социализм" Ленин, может быть, сам себе еще не отдав полного отчета, понимает теперь нечто совсем иное, чем раньше (и совсем не то, что мы потом, вплоть до сегодняшнего дня, будем связывать с этим словом). Это ДРУГОЙ социализм.
В каком смысле "другой"? Кое-кому из тех, кто почувствовал указанную разницу и попытался найти ей определение, пришел на ум эпитет "кооперативный". Дескать, выдвигая на первый план кооперацию и почти отождествляя ее с социализмом, Ленин от идеи государственного социализма (каковым был "военный коммунизм" и каким будет тоталитарный строй при Сталине и Брежневе) приходит к кооперативному социализму в духе Р.Оуэна и некоторых других старых социалистов. Но если отдельные из выхваченных у Ленина цитат, в том числе некоторые вышеприведенные, вроде бы и говорят в пользу такой трактовки, то общий ход его размышлений в нее никак не укладыватся. Достаточно указать на то, что о перенесении кооперативного принципа в промышленность Ленин не упоминает ни единым словом и, судя по всему, не допускает такой возможности. Предлагаемая им социально-экономическая модель есть модель двухукладной экономики, где коммерциализирующийся государственный и кооперирующийся частный сектор взаимодействуют друг с другом, не поглощая один другого, но постепенно преодолевая свою разобщенность.
Так что "кооперативный социализм" тут не при чем. С другой стороны - и это, кончно, важнее, - концептуальная основа статьи "О кооперации" имеет очень мало общего с марксистским понятием "низшей фазы коммунизма". Ведь, по Марксу, уже на этой низшей фазе "производители не обменивают своих продуктов; столь же мало труд, затраченный на производство продуктов, проявляется здесь как СТОИМОСТЬ этих продуктов" а "в собственность отдельных лиц не может перейти ничего, кроме индивидуальных предметов потребления" ("Критика Готской программы"). Ленин же в своем "завещании" имеет в виду социализм, не устраняющий "частного торгового интереса", а уживающийся с ним и обращающий его на общую пользу, социализм последовательно рыночный, социализм "на почве наличных капиталистических отношений", своего рода симбиоз социализма и капитализма. То есть, как уже говорилось, социализм конвергентный, а в более полном определении - общественный строй смешанного типа, одной своей стороной принадлежащий доконвергентной, другой - конвергентной эпохе.

7
Сказанное заставляет спросить себя: что же такое Ленин?
Вопрос не праздный. Как и в советские времена, Ленин нынче вновь фигура мифологическая. Только прежде он был кумиром, культ которого, составляя краеугольный камень официальной идеологии, служил оправданием "руководящей роли партии"(читай: номенклатуры). А теперь, когда та же номенклатура,"перестроившись", совершила самозахват ("приватизацию") национального достояния и коммунистическая идеология стала для нее в этом деле помехой, официальное поклонение Ленину закономерно сменилось его поношением. Кумир оказался повержен, но отнюдь не демистифицирован. Хотя у разных политических групп различные легенды о Ленине - у "коммунистов" одна, у "либералов-реформаторов" другая - в состязании этих легенд нет и намека на стремление выяснить истину. Впрочем, "легенда" это, пожалуй, сильно сказано. Легенда предполагает все-таки какое-то связное изложение и какой-то минимум аргументации. Нынешний же "Ленин", как правило, вообще не имеет никакого отношения к историческому, это не более чем слово, знак, символ, не несущий на себе почти никакой реальной информации, а только голую оценку, положительную или отрицательную. Между тем по ряду причин (воспроизведение в псевдодемократической оболочке многих черт советской тоталитарной системы; новое разделение общества на богачей и нищих, как бы возвращающее Россию в дооктябрьскую и даже дофевральскую ситуацию; неизбежность прямых и опосредованных - через китайский опыт - сопоставлений нынешнего "курса реформ" с нэпом) ленинская тема не только сохраняет, но отчасти и усиливает свою актуальность.
Итак, что такое Ленин?
"Основатель советского государства", - дружно отвечают все энциклопедии (с той лишь разницей, что в одних "советское" пишется с большой буквы, а в других с маленькой). Истина совершенно неоспоримая, но не более содержательная, чем "Волга впадает в Каспийское море". Основателей всяческих государств в мировой истории было много, Ленин же - фигура совершенно исключительная. Ибо он основал не просто государство и даже не просто новый общественный строй, но, что уже вовсе поразительно, целых два - один вслед за другим - общественных строя, в некоторых отношениях полярно противоположных друг другу! Да и это еще не все. В его "завещании" мы находим завязь концепции третьего общественного строя, в корне отличного от первого и весьма существенно - от второго. Оставшись нереализованной, она тем не менее представляет большой теоретический интерес.Первый строй мы определили как доконвергентный социализм, ранней, исходной моделью которого в нашнй стране явился "военный коммунизм". Второй - периода нэпа - как социализм смешанного типа, совместивший в себе, если воспользоваться марксистскими понятиями "базис" и "надстройка", конвергентный социально-экономический базис с доконвергентной политической надстройкой. Наконец, третий - тогда лишь потенциальный, зато впоследствии получивший широкое распространение - можно было бы назвать конвергентным социал-капитализмом.
Однако в таком случае и историческая роль Ленина по меньшей мере раздваивается. При единстве биографии и личности определенную двойственность (даже тройственность) обнаруживает и он сам как политический деятель. Дело не просто в том, что в разные периоды своей жизни он не оставался равным самому себе, а эволюционировал, причем весьма энергично. Тут опять-таки не было бы ничего исключительного. Дело в том, что Ленин Октября, Ленин перехода к нэпу и Ленин начала 1923 года - это во многом разные исторические лица, они не только контрастируют, но по ряду важнейших линий резко спорят между собою.
Ленин Октября (относя сюда и всю его дореволюционную деятельность и всю последующую до начала 1921 г.) - самый ярый революционер, теоретик и практик грандиозной общественной ломки. Ленин периода нэпа (статей 1923 г. - тем более) требует "не ломать" капитализм, а "оживлять" его, он даже не просто мирный реформатор, а, по собственному определению, "постепеновец", "реформист".
В качестве вождя Октября Ленин - марксист, хотя дплеко не ортодоксальный, перенесший идеи коммунизма и пролетарской революции на почву крестьянской страны, что и определило главные особенности ленинизма как некоей азиатской версии марксизма, сильно сдвинутой в сторону экстремистской ультрареволюционности. В качестве автора нэпа Ленин все меньше марксист, а в своем "завещании" уже вроде бы и не марксист вовсе, тем более не "марксист-ленинец", хотя, без сомнения, социалист (в новом, конвергентном смысле). Я, конечно, отнюдь не утверждаю, что в 1923 году, на одре болезни, он пришел к осознанному противопоставлению своих новых взглядов классическому марксизму, - для такого утверждения нет документальных оснований. Но во всяком случае очевидно, что истины, прежде бывшие для него основополагающими и "рабочими", теперь утратили свою повседневную необходимость и вытеснены куда-то на периферию сознания.
Ленин Октября в своих мыслях и действиях всецело стоит на почве классового подхода, и сам постоянно заявляет об этом. У Ленина периода нэпа классовые мотивы звучат все глуше, а в его "завещании" исчезают почти полностью. Их отсутствие настолько бросается в глаза, что Бухарин, комментируя резюмирующую часть статьи "О кооперации", задается вопросом: "куда же девался во всей этой установке тов. Ленина рабочий класс?" Несколько ниже тот же мотив возникает у него в ином повороте.
Процитировав из статьи "Как нам реорганизовать Рабкрин" то место, где Ленин утверждает, что в "нашем социальном строе", основанном на сотрудничестве двух классов: рабочих и крестьян, к которому теперь допущены на известных условиях и "нэпманы", т.е. буржуазия", отнюдь "не заложены... основания неизбежности... раскола", хотя и возможны "серьезные разногласия между этими классами", Бухарин пишет: "Я обращаю внимание на некоторые, казалось бы, для марксиста "чудовищные" вещи. Всем известно, что рабочий класс - это не то же, что крестьянство. Крестьянство, даже если говорить о крестьянине- середняке и бедняке, есть деревенская мелкая буржуазия (Владимир Ильич о кулаке вообще не упоминает в этих статьях)." Тем не менее он "дает такую формулировку... что если возникнут серьезные классовые разногласия между этими классами... тогда гибель Советской республики неизбежна. В чем же дело? Отступил Ленин от марксизма или перестал Ленин считать крестьянство особым классом?" (Избранные произведения. М., 1988, с. 375, 430-431).
Отвечая на эти вопросы, Бухарин ищет аргументы, чтобы защитить покойного учителя от подозрения в сползании в "крестьянский уклон" и в забвении классового подхода, но сама необходимость такой защиты куда как красноречива.
Октябрьский Ленин - идеолог гражданской войны, которую он аттестует как "единственно законную, единственно справедливую, единственно священную... войну угнетенных против угнетателей". "Мы всегда знали, говорили, повторяли", пишет он, что социализм "вырастает в ходе самой напряженной, самой острой, до бешенства, до отчаяния острой классовой борьбы и гражданской войны..." С переходом к нэпу утверждений подобного рода мы у Ленина больше не встретим, идея "выращивания" социализма через войну, через крайнее обострение классовой борьбы ему теперь решительно чужда (зато впоследствии ее реанимирует Сталин); в ленинском же "завещании" все отчетливее звучат мотивы гражданского мира. К вышеприведенным выдержкам (включая ту, которую комментировал Бухарин) можно прибавить то ключевое рассуждение из статьи "О кооперации", в контексте которого как раз и возникает тезис о "коренной перемене" взгляда на социализм.
Отметив "фантастичность планов старых кооператоров" "простым кооперированием населения... превратить... классовую борьбу в классовый мир", Ленин продолжает: "Но посмотрите, как изменилось дело теперь, раз государственная власть уже в руках рабочего класса... Теперь... мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм. Эта коренная перемена состоит в том, что раньше мы центр тяжести клали... на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т.д. Теперь же центр тяжести меняется до того, что переносится на мирную организационную "культурную" работу." Эпитет "мирную" здесь непосредственно связан с идеей "так называемого гражданского мира".
А в последней своей статье "Лучше меньше, да лучше" автор и в "самых старых государствах Запада" констатирует (правда, без воодушевления) "некоторое подобие "социального мира"".
Ленин Октября - диктатор. Правда, диктаторство сочетается в нем с особого рода демократизмом, но этот классовый, революционный демократизм, распространяясь только на "своих", то есть на низовые слои общества, резко противостоит демократии для всех, категорически ее отвергает, да и по отношению к тем же "низам" в соответствующих случаях отнюдь не затрудняется прибегнуть к насилию. Ленин периода нэпа, оставаясь диктатором в политической сфере, в экономике - последовательный демократ, плюралист, резко осуждающий администрирование, настаивающий на равноправии интересов различных групп населения, как и вообще на необходимости лояльного, терпимого, уступчивого отношения к людям. В свою очередь, в "завещании" он, как увидим, делает в том же направлении еще один шаг - пытается ограничить всевластие и бесконтрольность партийной олигархии.
Для Ленина Октября социализм - цель (на практике нередко сужающаяся до задачи взятия и удержания большевиками государственной власти), все остальное - средства, вполне оправдываемые целью. В первый период нэпа цель эта в существе своем остается для Ленина прежней, но явно лишается статуса конкретно решаемой сегодняшней задачи, отодвигается в неблизкое будущее, тогда как на первое место выходят проблемы, лишь очень опосредованно, "в конечном итоге" связанные с означенной целью. Наконец, в "завещании" еще один "доворот руля". В "Страничках из дневника" - прямое предостережение: "Начать следует с того, чтобы установить общение между городом и деревней, отнюдь не задаваясь предвзятой целью внедрить в деревню коммунизм... Такая цель преждевременна. Постановка такой цели принесет вред делу вместо пользы." Для позднего Ленина социализм - это процесс. Цели и средства здесь, с одной стороны, сближены, с другой - на каждом этапе движения как бы меняются местами, в силу чего процесс оказывается открытым, не ограниченным никакой "предвзятой целью". Позиция, в сущности, тяготеющая к той, что была когда-то выражена знаменитой формулой "оппортуниста № 1" Эдуарда Бернштейна: "Конечная цель - ничто, движение - все."
И последнее (в связи со всем предыдущим): ленинский Октябрь и ленинский нэп имеют под собой во многом разную философскую основу - в смысле отношения к действительности и понимания роли человеческой активности в истории. Ленин Октября - ярко выраженный волюнтарист. Он живет и действует в соответствии с известным изречением Маркса (из "Тезисов о Фейербахе"): "Философы лишь различным способом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы его изменить". И он считает себя вправе изменять этот мир, руководствуясь лишь собственными представлениями о лучшем и должном. Ни он, ни его соратники не останавливаются перед тем, чтобы силовым порядком навязать стране свою власть, свою волю, свой коммунизм.
В свою очередь, Ленин периода нэпа в гораздо большей степени, чем прежде, склонен считаться со сложившимся порядком вещей, с интересами обыкновенного человека, как бы далеки они ни были от коммунизма. А его последняя статья "Лучше меньше, да лучше" - сплошное предостережение против самонадеянного своеволия в социальных преобразованиях, против обыкновения чрезмерно спешить, волюнтаристски нахлестывать историю. "В вопросах культуры торопливость и размашистость вреднее всего"; "в вопросе о госаппарате мы теперь из предыдущего опыта должны сделать тот вывод, что лучше бы помедленнее"; "в этих делах достигнутым надо считать только то, что вошло в культуру, в быт, в привычки"; "надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и т.д. Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятость. Вреднее всего здесь было бы спешить. Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем..."
Трезвость, реализм, уважение к действительности, свобода от какого бы то ни было доктринерства - вот черты того нового взгляда на вещи, ярким проявлением которого стала вышеприведенная формула "не ломать, а оживлять". С таким взглядом на жизнь уже явно не вязался принцип "цель оправдывает средства" и основанная на нем этика "революционной целесообразности", открыто прокламировавшаяся "классическим" большевизмом. И хотя никакой иной этики Ленин сформулировать не успел или не смог, нельзя не увидеть, как возросло в конце жизни его внимание к нравственным критериям и ценностям. Это сказалось и на характеристиках, которые в "Письме к съезду" он дает главным деятелям партии и, еще весомее и рельефнее, в том месте только что цитированной статьи, где говорит о требованиях, которым должны удовлетворять кадры Рабкрина, - люди, "за которых можно ручаться, что они... ни слова не скажут против совести". (Ну-ка приложите этот критерий к нашим нынешним политикам и чиновникам - много ли найдется таких?)
Итак, "три Ленина" или во всяком случае два с половиной, из которых каждый следующий в той или иной мере вытеснял и замещал предыдущего, Идея эта многим, конечно, покажется странной, уж очень она противоречит тем представлениям, которые бытуют на сей счет в нашем сознании, кем бы ему ни представлялся Ленин: никогда не ошибавшимся гением, исчадием ада или эклектиком, в котором понамешано было много всякого - хорошего и дурного - и из которого можно извлечь взаимоисключающие цитаты на все случаи жизни. В то же время нельзя сказать, чтобы эта идея высказывалась здесь совсем впервые.
Согласно уже цитировавшимся воспоминаниям Н.В.Валентинова, в кружке близких ему представителей той части старой интеллигенции, которая под влиянием нэпа и сменовеховских умонастроений с энтузиазмом включилась в советское строительство, в 1923 г. был прочитан доклад, легший в основу рукописного аналитического меморандума "Судьба основных идей Октябрьской революции". "Главнейшую часть доклада составляли цитаты, взятые из сочинений, статей и речей Ленина - творца и мозга революции. Суть доклада в том и состояла, чтобы, пользуясь именно этими цитатами, показать, как особый сорт идей, с которыми выступила Октябрьская революция, был к началу 1923 г. ... замещен другими идеями" (с. 33). Рассмотрев трансформацию нескольких таких идей, "кружок констатировал, что в течение пяти лет произошло огромное изменение взглядов Ленина". Это изменение оценивалось автором и его единомышленниками ( до того времени убежденными противниками Ленина) как весьма важное и позитивное: "Идеи Октября, как фата-моргана, вели страну... в ложную сторону... Если с горизонта страны удалялись эти влекущие ее ложные идеи, тогда появлялась совершенно обоснованная надежда, что страна пойдет по другой и на этот раз уже правильной, разумной дороге"(с. 54, 55).
Если у Валентинова речь идет о коренном повороте во взглядах Ленина, сопровождавшем переход к нэпу, то Бухарин фиксирует другой такой поворот, выразившийся в самых последних ленинских диктовках. В статье "О новой экономической политике и наших задачах" он писал: "Нам кажется, что когда мы переходили к новой экономической политике, у тов. Ленина был при разрешении этой проблемы один стратегический план, а когда он писал свою статью о кооперации, т.е. оставлял нам последнее завещание в смысле основ экономической политики, у него был другой стратегический план. Эти оба плана не есть абсолютная противоположность, они, конечно, связаны друг с другом", но все же в 1923 г. им был выдвинут "совершенно новый план" ("Большевик", 1925, № 8, с. 10-12).
С позиций ортодоксального ленинизма эта точка зрения как еретическая была столь категорически осуждена на XIV партсъезде Зиновьевым, что, отвечая ему, Бухарин счел за лучшее в данном вопросе уклониться от спора. Договорил за него его биограф: "Ленин совершил полный поворот и в своих собственных взглядах, и в толковании марксистского учения. (...) Если даже не считать эти последние статьи "Завещанием", можно установить, что в них отражены глубокие изменения во взглядах Ленина" (Стивен Коэн. Бухарин. Политическая биография. 1888 - 1938. М., 1992, с. 171-172).
Объединив констатации Бухарина и Валентинова, мы в совокупности получим как бы завязь вышеизложенной концепции "трех Лениных". Правда, и в то время и много позже завязи этой не дано было превратиться в плод: особый, непохожий на себя Ленин 1923 года растворен был сперва в Ленине всего периода нэпа, а затем они оба - в цельном и "чистом, как кристалл" образе вождя революции.

8
Еще раз подчеркну: неправильно было бы утверждать, что взгляды позднего Ленина приведены в систему, строго аргументированы и стройно изложены. Ничего этого нет. Да и само соотношение между поздним Лениным и более ранним не столь просто, как можно вывести из вышеприведенных сопоставлений.
Во-первых, сам "старый" Ленин - достаточно сложное явление, не поддающееся однозначной оценке, - как по своим внутренним свойствам политического деятеля, так и по своей исторической роли. В качестве вождя Октября он дал выход издавна накапливавшемуся в народе протесту против бедности, угнетения и унижения, порыву социальных низов к лучшей жизни, справедливости, свободному труду, земле и миру. И в том же качестве, сам того не желая, он, как никто, послужил тому, чтобы старая система неравенства и несправедливости не исчезла, а, перевернувшись, возродилась в новой, во многих отношениях еще худшей; он внес наибольший (до Сталина) вклад в создание диктаторского и репрессивного режима, путь которого, особенно во время гражданской войны, был усеян трупами.
Во-вторых, оба мировоззренческих поворота, о которых идет речь, совершились отнюдь не одномоментно. Известно, в частности, что при переходе к нэпу Ленин неоднократно (и не без оснований) ссылался на некоторые свои выступления первой половины 1918 г. в пользу госкапитализма. А с другой стороны, и в 1921-1922-м и даже в 1923 г. из-за плеча нового Ленина порой (правда, все реже) выглядывает "старый".
Так, в брошюре "О продовольственном налоге", назвав Москву "наихудшим местом в республике" по концентрации старой и новой бюрократии, "которая иногда совершает отвратительные бесчинства и безобразия, надругательства над крестьянством", он, как в разгар гражданской войны, забывает о законности и дает полную волю своей ярости: "Тут нужна чистка террористическая: суд на месте и расстрел безоговорочно". Настаивая на максимуме экономических уступок крестьянству, он в то же время жестко отклоняет мысль о каких бы то ни было "политических уступках" - как деревне (т. 43, с. 317), так и демократической общественности Запада, протестовавшей, например, против смертной казни противникам большевизма (т. 45, с. 190-191).
Другой пример можно извлечь из самой статьи "О кооперации". Я имею в виду употребленный здесь термин "предприятия последовательно-социалистического типа", который впоследствии войдет в "политэкономию социализма" в качестве одного из ее ключевых слов. Достаточно очевидно, что понятие это имеет в своей основе прежнюю, ортодоксально-марксистскую, а не конвергентную трактовку социализма, по отношению к которой критерий его "последовательности" едва ли не лишен смысла. Впрочем, если форма выражения ленинской мысли связывает ее с марксистской традицией, то вывод, к которому приходит автор, отнюдь не традиционен: "При нашем существующем строе предприятия кооперативные... не отличаются от предприятий социалистических..." Сказать такое о предприятиях, коллективным образом удовлетворяющих частнохозяйственные интересы, мог лишь тот, в чьем сознании происходила "коренная перемена всей точки зрения на социализм". Подобные противоречия между формой и содержанием, знаки движения и незавершенности мысли, - не редкость у позднего Ленина.
Как сказал один умный человек (писатель Ефим Дорош), новое соединено со старым не прямой стежкой, а зубчатым швом. К процессу умственного и нравственного развития человека это относится больше, чем к чему бы то ни было. Однако, пожалуй, еще важнее другая грань темы - глубокая связь позднего Ленина с более ранним. Связь в двух аспектах - субъективном и объективном.
Субъективно-психологический аспект этой связи я понимаю так: автором нэпа не случайно стал инициатор и руководитель Октября. Чтобы прийти к "коренной перемене" взгляда на социализм, надо было сначала стать вождем социалистической революции, провести ее "от победы к победе" через гибель и страдания миллионов людей, после чего увидеть ее и себя самого в глухом тупике и глубочайшим образом прочувствовать свою личную ответственность за все это. Сила этого чувства ответственности как раз и преобразовалась в силу поиска и открытия, в энергию многоэтапного мировоззренческого переворота.
Однако еще важнее объективно-исторический аспект той же связи. То, что без Октября не было бы и нэпа, - плоский трюизм, ноль информации. Но совсем не трюизмом, скорее, напротив, парадоксом выглядит утверждение, что не будь Октября, при нормальном эволюционном развитии Россия добралась бы до конвергентного состояния (даже частичного, как было при нэпе) не ранее, чем через полвека. Благодаря же Октябрю и гражданской войне, этим антиподам конвергентности, взаимосближение социализма и капитализма, пусть только в социально-экономической сфере, произошло у нас раз в десять быстрее. Оно состоялось, разумеется, как вынужденное, как единственно приемлемый для значительной части народа выход из полной безвыходности, но вместе с тем и как нечто естественное, непреложно вытекавшее из сложившихся обстоятельств.
И опять-таки Ленин был первым, кто хотя бы начал всерьез обдумывать эти связи, попытался взглянуть на революцию, нэп и социализм в широком контексте развития мировой цивилизации.
В заметках "О нашей революции" (январь 1923 г.), оспаривая в лице меньшевика Н.Суханова, собственно, всю марксистскую ортодоксию, он говорит: "...до бесконечности шаблонным является у них довод... который состоит в том, что мы не доросли до социализма, что у нас нет... объективных экономических предпосылок для социализма. И никому не приходит в голову спросить себя: а не мог ли народ, встретивший революционную ситуацию, ...под влиянием безвыходности своего положения броситься на такую борьбу, которая хоть какие-либо шансы открывала ему на завоевывание для себя не совсем обычных условий для дальнейшего роста цивилизации?"
В этом рассуждении, конечно, присутствует попытка задним числом оправдать свою октябрьскую авантюру (характерна ссылка на высказывание Наполеона: "Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет"), но налицо и вполне бескорыстное стремление освободиться от предвзятых представлений, сбросить вериги однолинейно-фаталистического, безальтернативного понимания исторической необходимости. Примечательно и заявленное здесь несогласие с тезисом, "что мы еще не доросли до социализма". Оно подтверждает наш вывод: "социализм" позднего Ленина, возникающий в результате исторической перестановки (сначала взять власть, а потом, пользуясь ею, "двинуться догонять другие народы"), - это ДРУГОЙ социализм, коренным образом отличный от того, что понимает под этим словом "учебник, написанный по Каутскому".
Примерно в то же самое время в голове Ленина начинает брезжить мысль о международном значении нэпа, о том, не принадлежит ли нэп как некая форма сожительства социализма и капитализма к "общей закономерности развития во всей всемирной истории". Предлагая делегатам IV конгресса Коминтерна обратить внимание на опыт нэпа "и с точки зрения западноевропейских передовых стран", рекомендуя западным коммунистам уже "сейчас подумать также и о том, как обеспечить себе отступление" в случае их возможной победы, он в таких замечаниях все ближе подходит к идее мировой конвергентной перспективы.
Как видим, тема "трех Лениных" достаточно сложна и многосоставна. Те и не менее ее реальность едва ли может быть подвергнута сомнению. Не принять во внимание разительное отличие позднего Ленина от более и еще более раннего или не придать этому отличию должного значения - значит не заметить самого ценного и перспективного, что есть в этой исторической фигуре.
Итак, мы сделали три крупных шага в своем рассуждении: охарактеризовали нэповскую систему как смешанный, доконвергентно-конвергентный тип общества; объяснили, каким образом он мог возникнуть в обстоятельствах, казалось бы, наименее для этого подходящих; наконец, через Ленина, через радикальное изменение его взглядов попытались проследить движение идеи нэпа - вплоть до того высшего ее развития, какое она получила в его предсмертных статьях. Теперь на очереди у нас вопрос об исторической перспективности нэпа и в этой связи опять-таки о "трех Лениных", о том в каком отношении находились они к альтернативным вариантам ближайшего и более отдаленного будущего страны - вплоть до ее сегодняшнего дня.

9
И в октябре 17-го, и во время гражданской войны у Ленина было множество приверженцев (как и противников, конечно). Однако никогда звезда его не стояла так высоко, как в последние три года его жизни - в период нэпа и в самой непосредственной связи с ним. Вот всего два характерных свидетельства - из разных идеологических сфер. Из них одно относится к деревне, другое к городу, но суть их одна и та же.
Первое - признание Троцкого, сделанное им на одном из закрытых партийных совещаний, в апреле 1923 г., вскоре после того, как Ленина окончательно разбил паралич. "...нужно было сообщить лб ухудшении его здоровья. Мы (Политбюро. - Ю.Б.) спрашивали себя с естественной тревогой, какие выводы сделает беспартийная масса, крестьянин, красноармеец, ибо крестьянин в нашнм государственном аппарате верит в первую голову Ленину. Помимо всего прочего, Ильич есть великий нравственный капитал госаппарата во взаимоотношениях между рабочим классом и крестьянством. Не подумает ли крестьянин, спрашивали себя многие в нашей среде, что с длительным отстранением от работы Ленина переменится его (госаппарата. - Ю.Б.) политика?" (Л.Д.Троцкий. К истории русской революции. М., 1990, с. 240).
Второе - о реакции в массах на смерть Ленина - принадлежит уже цитировавшемуся Н.Валентинову: "Мой антикоммунизм ни при каких условиях не может сделать из меня лжесвидетеля. Я должен сказать, что если взять, например, Москву, огромная масса ее населения к смерти Ленина отнеслась несомненно с печалью, с чувством какой-то важной утраты. Я не говорю о коммунистической партии... Но печаль... чувстовалась в рабочей среде, среди мелких служащих и части беспартийной интеллигенции, с введением НЭПа ставшей активно работать в советском аппарате; НЭП, новая экономическая политика, удалявшая удушающие страну порядки военного коммунизма, создали симпатию к Ленину в слоях, далеко стоящих от какой-либо политики" (с. 143-144). Тут же о себе самом: "...Ленин последнее время был для меня больше всего смелым зачинателем НЭПа, человеком 1921 г., а не человеком 1917 г., захватившим власть, разогнавшим Учредительное собрание..." (с. 145).
Как явствует из этих выдержек, скорбь, охватившая в те дни страну, не заключала в себе ничего иррационального; она лишь удостоверяла, что выход из всеобъемлющего кризиса, в который ввергпа Россию гражданская война и политика "военного коммунизма", был найден Лениным правильно, что страна пошла в исторически верном направлении, что уже за первые полтора-два года своего осуществления новая экономическая политика достигла впечатляющих успехов в восстановлении народного хозяйства и была одобрена подавляющим большинством населения.
Но вот тут-то и возникает вопрос: почему при всем том век нэпа оказался столь коротким?
Сказались объективные трудности, обусловленные тяжестью исходного состоянию экономики? Да, они были поистине громадными. Слабо урбанизированная, в основном мелкокрестьянская страна (свыше 80 процентов населения - в деревне), отсталое, низкопродуктивное и низкотоварное сельское хозяйство на базе совершенно примитивной техники. Промышленность, в том числе крупная (угледобывающая, металлургическая, машиностроительная) есть, но ее удельный вес в экономике незначителен, к тому же вследствие войны и разрухи уровень промышленного производства составляет при переходе к нэпу лишь 1\5 - 1\4 довоенного. В результате - резкая диспропорциональность народного хозяйства, неспособность промышленности удовлетворить даже минимальные бытовые и производственные потребности деревни, возвращающая ее к первобытному натуральному хозяйству. Ко всему прочему, вследствие упадка промышленности и обусловленной им безработицы поток избыточного сельского населения в город замедлен, а процесс дробления наделов, наоборот, ускорен, что обещает в недалеком будущем возврат к безземелью и дальнейшее ухудшение общеэкономической ситуации. Как же двигаться с такими гирями на ногах, да еще в условиях почти полной политической и экономической изоляции советской республики?
Все это так, но ведь благодаря введению нэпа что-то уже стронулось, процесс восстановления народного хозяйства пошел весьма быстрыми темпами. Почему бы ему в том же направлении не развиваться и дальше, постепенно распространяясь на все более капиталоемкие отрасли?
Правда, некоторые историки народного хозяйства (в частности, известный экономист Г.И.Ханин в статье "почему и когда погиб НЭП" - "ЭКО", Новосибирск, 1989, № 10) высказывают обоснованные сомнения в утверждениях официаольной статистики, что восстановительный период закончился уже к середине 20-х годов, - по их расчетам это произошло много позже. Указывают и на то, что с переходом от реанимации прежних производственных мощностей к новому строительству темп развития не мог не замедлиться. Но и приняв все это во внимание, мы еще не видим причин, чтобы названные трудности должны были стать для новой экономической политики непреодолимыми.
Тогда, может быть, дело в преемниках Ленина, в том, что они уклонились от того курса, который он проводил в 1921-1922 гг., либо, напротив, оказались беспомощными, слепыми догматиками, не способными скорректировать этот курс соответственно изменившимся обстоятельствам?
Опять-таки нет, ни то, ни другое.На протяжении большей части 20-х годов новая экономическая политика остается официальной политикой РКП - ВКП(б), и нельзя не признать, что общее ее направление вполне совпадает с тем, какое она получила при Ленине. С другой стороны, и в несамостоятельности, безынициативности его преемников тоже не упрекнешь. Как отмечает современный автор, "уже первые три-четыре года осуществления новой экономической политики продемонстрировали исключительный динамизм экономических процессов в стране, постоянный поиск оптимальных путей организации системы управления народным хозяйством, непрерывное изменение уже найденных форм с целью их приспособления к новым условиям хозяйствования" ("Хозяйственный механизм новой экономической политики", с. 52).
Конечно, совершаются и ошибки (кто же их не делает!), подчас вызывавшие весьма острые кризисные явления: "ножницы цен" в 1923 г., товарный голод в 1924-1925 -м, срывы в хлебозаготовительной кампании 1927-1928 гг. Но все такие промахи, как и негативные их последствия, не были столь непоправимыми, чтобы объяснить падение нэпа.
Что остается? Злая воля коварного и жестокого властолюбца Сталина, сметавшая на своем пути любые преграды? Да, и этот фактор не сбросишь со счетов, особенно если иметь в виду резкость и неожиданность прекращения нэпа. Но чтобы эта злая воля могла достичь своих целей, одной ее явно недостаточно. Что-то должно было дать ей силу, на что-то она должна была опереться.
Все три объяснения - как порознь, так и в совокупности - могут быть приняты лишь как частичные, как дополнительные к чему-то главному. К чему именно? Главной и решающей причиной недолговечности нэпа стали, на мой взгляд, некоторые органические пороки той модели нэповской системы, фундамент которой был заложен Лениным в 1921-1922 годах. Иначе говоря, в том, что Бухарин - помните? - назвал первым стратегическим планом Ленина. Таких основных пороков, не устранимых в рамках данной модели нэпа, я вижу три: один относится к экономике, другой - к идеологии, третий - к политическому строю.
Едва ли не центральной экономической проблемой 20-х годов была задача "социалистического накопления", то есть аккумулирования государством средств на нужды индустриализации, жизненная необходимость которой признается всеми течениями в большевизме - от Троцкого до Бухарина. Однако камнем преткновения в этом деле являлась, наряду с нехваткой и изношенностью техники, хронически низкая производительность живого труда в государственном секторе народного хозяйства.
Известно, какое значение придавал повышению производительности труда Ленин. Тысячекратно цитировались его слова о том, что она - в последнем счете самое главное для победы нового общественного строя. В 20-е годы этой проблемой неустанно занимаются все - от партийных деятелей, экономистов, социологов, специалистов по научной организации труда (работы А.Гастева и др.) до Маяковского, посвятившего ей одно из своих агитстихотворений

Постоял здесь, мотнулся туда -
Вот и вся производительность труда,

заканчивавшееся призывом:

Рабочий, уничтожь гульбу и простой!

И что же в итоге? По расчетам Г.И.Ханина, в конце 20-х годов "годовая производительность труда снизилась на 23% по сравнению с 1913 г." ("ЭКО", 1989, № 10, с.71).
Тут получался замкнутый круг: низкая производительность труда оборачивалась высокой себестоимостью продукции, а та, в свою очередь, съедала ожидаемые накопления, которые могли бы пойти на техническое перевооружение промышленности. Поднять же производительность мешала незаинтересованность работника и всего предприятия в количестве, качестве и дешевизне продуктов производства. Заинтересованности же не было не по каким-то частным и случайным причинам: ее отсутствие определялось такими фундаментальными обстоятельствами, вытекавшими из самой сути социалистической революции, как устранение полноценного, ответственного собствннника, частного или коллективного, отключение или значительное ограничение, даже при нэпе, рыночных стимуляторов экономической эффективности.
Все это имело и аспект политический. Ведь стратегия новой политики базировалась на презумпции, что в соревновании с частником госсектор не только не проиграет, но обязательно будет теснить его и ассимилировать. Низкая производительность труда и выслкие издержки производства делали госсектор неконкурентоспособным, а его политическую задачу невыполнимой.
Словом, ситуация вновь складывалась драматическая: выведя Россию из того отчаянного положения, в каком она находилась по окончании гражданской войны, новая экономическая политика оказывалась, однако же, недостаточной, чтобы открыть для страны ясную перспективу модернизации и экономического роста. В значительной мере отсюда - ожившие в середине 20-х годов сомнения в том, можно ли не только строить, но и построить социализм в отдельно взятой (к тому же слаборазвитой) стране, без поддержки ей со стороны задержавшейся мировой революции. Подловив нп таких "капитулянтских" нотках своих основных соперников в борьбе за власть, Сталин с блеском разделался с ними, но проблема выхода из нового тупика от этого не стала более легкой. Выход, конечно, был возможен, но... ценой отказа от принятой в 1921-1922 гг. модели нэпа.
Другой коренной порок заключался в самой идеологии новой экономической политики, включая исходный ленинский замысел. Здесь пора обратить внимание на то, что идеология эта, выраженная в "генеральной линии партии", была чрезвычайно противоречивой.
С одной стороны, ее краеугольными камнями были несколько идей, по-прежнему представлявшихся большевикам аксиомами. Непреложным считалось, что социализм исторически выше капитализма. До "коренной перемены всей точки зрения на социализм" это убеждение разделял и Ленин. Соответственно, государственная ("социалистическая") собственность выше частной, государственный сектор экономики прогрессивнее частного. Поскольку "рост госхозяйства есть рост социализма" (Бухарин, 1925 г.), государственная промышленность - естественный фаворит советской власти, который любой ценой нужно питать и поддерживать - хотя бы и за счет других секторов народного хозяйства.
В том же духе решалась важнейшая для эпохи нэпа проблема соотношения плана и рынка. Плановое регулирование хозяйства (не исключавшее прямых административных воздействий) признавалось единственно соответствующим принципам социализма, рынок же как форма связи между производителями считался явлением низшего порядка. Последнее относилось и к товарно-денежным отношениям вообще: представление "о грядущем бестоварном социализме" настраивало на необходимость целенаправленно их "преодолевать" (см. "Нэп и хозрасчет", с. 23).
Все это, повторяю, с одной стороны. А с другой - те же самые большевики, наученные горьким опытом "военного коммунизма", вынуждены были отдать себе отчет в том, что в предложенных им конкретных обстоятельствах места и времени аксиомы марксизма непосредственно не работают, более того, заводят в тупик. Надежды на оживление хозяйственной жизни и дальнейший экономический рост им пришлось связывать прежде всего с "несоциалистическими" фаторами: с частником, с рыночной конкуренцией, с товарно-денежными отношениями на основе твердого, золотого рубля.
Отсюда - лежащая в основе новой экономической политики идея временного и ограниченного "допуска" частного производства и капитала, коммерческого расчета во взаимоотношениях государственных предприятий не только с частным сектором, но и между собою, свободы торговли. Идея безусловно здравая, давшая немедленный и спасительный эффект, однако насквозь противоречивая, непоследовательная, а потому в долгосрочном плане бесперспективная.
Лучше всего это можно видеть на отношении государства к частному капиталу. Частник "допущен", но допущен заведомо временно и не как суверенный участник экономической жизни. Отношение к нему властей все более напоминает отношение в семье к нелюбимому пасынку, которого до времени терпят в доме, но на каждом шагу демонстрируют желание поскорее сбыть его с рук. "В конкретной обстановке 20-х гг. наименование "частное предприятие" превратилось в свого рода "клеймо" социальной неполноценности, по отношению к обладателю которого господствовавшая доктрина предписывала: временное допущение, борьбу и постепенное вытеснение... таким образом в самой своей постановке наглухо закрывая перед частным предпринимательством всяческие перспективы" ("Историческое значение нэпа". Сб. статей. М., 1991,с.46). Зная, что в любой момент его могут и прихлопнуть, "нэпман" действунт преимущественно в сфере торговли, где его деньги могут вернуться к нему быстрее, и боится вкладывать их в производство, - хотя как раз ради этого он в основном и был "допущен" (см. Ю.Ларин. Частный капитал в СССР. М.-Л., 1927; И.Г.Мингулин. Пути развития частного капитала. М.-Л., 1927).
То же и с рынком: объявлены коммерческий расчет, хозяйственная самостоятельность трестов и синдикатов, свобода торговли, но свобода эта изначально мыслится как относительная и далеко не полная. Потребовалось совсем немного времени, чтобы после кризиса сбыта 1923 г. она оказалась в значительной мере урезанной: "принудительными ценами было охвачено большинство продуктов производства" ("Нэп и хозрасчет", с. 19). Однако рынок на базе принудительных цен - это вовсе не тот рынок, который способен стимулировать экономический рост, высокую эффективность общественного производства, во имя чего его опять-таки и "допустили".
Противоречивость партийной идеологии нэпа предопределила ее неизбежное раздвоение, а тем самым и идейное расщепление самой партии, в которой уже при Ленине стали складываться две противоборствующие тенденции - "правая" и "левая". Обе признавали необходимость нэпа, но весьма сильно расходились между собою как в его теоретической интерпретации, так и в своих предпочтениях и акцентировках. Первая положила во главу угла то новое, специфическое, что отличало нэп от "военного коммунизма". Вторая делала упор на "аксиомах" классического марксизма, верности традициям большевизма и духу Октября. Первая брала свое начало преимущественно в "Ленине № 2", который хоть и был первоисточником упомянутой двойственности, тем не менее уже в первые месяцы нэпа все более явно клонилсч "вправо". Напротив, сторонникам второй тенденции был ближе октябрьский Ленин, а в нэповском - то, что было общим для них обоих.
Несмотря на то, что до конца 20-х годов генеральная линия партии в значительной мере совпадала с позицией "правых", последовательных приверженцев этой позиции было немного. Рассказывая о своих разговорах с А.И. Свидерским, в 1921 г. занимавшим пост заместителя наркома земледелия, Н.Валентинов отмечает: "Когда я указал ему, что у меня такое впечатление, что в партии не все охотно идут за Лениным, Свидерский стал объяснять, что, в сущности, дело обстоит много хуже, ибо мало кто с Лениным вполне согласен... Полностью согласны с ним, может быть, только Красин и Цюрупа; все другие или молчат, или упираются" (с. 67). Стоит отметить, что на первом без Ленина (Х11-м) съезде партии Л.Б.Красин (до 1923 г. нарком внешней торговли, затем полпред и торгпред СССР в Англии) оказался чуть ли не единственным "мальчиком для битья". По его адресу прозвучало примечательное обвинение (в речи Л.Б.Каменева, входившего, вместе с Зиновьевым и Сталиным, в триумвират, фактически заправлявший тогда в Политбюро): "...Красин сказал смелую, блестящую речь, которая есть, по-моему политический манифест тех товарищей, которые из всей нашей политики поняли и приняли только НЭП. Вот центр тяжести речи тов. Красина. (Голоса: "Правильно")" (Х11 съезд РКП(б), Бюллетени. М., 1923, с. 116).
К категории "правых коммунистов" Валентинов относит также наркома финансов Г.Я.Сокольникова, в 1922-1923 гг. давшего стране твердый рубль (который, правда, оставался таковым недолго см. Г.И.Ханин, с. 82) и особенно Ф.Э.Дзержинского. Грозный шеф ВЧК - ГПУ характеризуется им вместе с тем как "неоспоримо правый, даже самый правый коммунист!, покровитель "буржуазных" специалистов, радетель крестьянских нужд, последовательный защитник частного капитала и торговли, человек, который, "проживи он еще десяток лет", непременно "кончил бы жизнь с пулей в затылке в подвалах Лубянки" (с. 166). К той же категории принадлежали Бухарин, главный после Ленина теоретик и пропагандист нэпа, А.И.Рыков, М.П.Томский и другие убежденные сторонники "генеральной линии", из которых в 1929 г. Сталин сформирует так называемый "правый уклон".
Противоположный фланг представлен был прежде всего Троцким, при Ленине вторым человеком в партийно-государственной иерархии. На том же Х11 съезде он пугал делегатов "рыночным дьяволом", "опасностью оказаться захлестнутыми рынком" и утверждал: "Мы новую экономическую политику завели для того, чтобы на ее основе подавить ее... расширяя плановое начало. Это плановое начало... надо распространить на весь рынок, поглотить его и уничтожить" (Х11 съезд РКП(б), с. 226, 249-250). Со сходных позиций выступали, в частности, Е.А.Преображенский, теоретик неэквивалентного обмена между городом и деревней в интересах "социалистического накопления", и Г.Л. Пятаков, заместитель Дзержинского в ВСНХ и его постоянный антагонист. По словам Н.Валентинова,"в глубине души никакого НЭПа Пятаков не признавал. НЭП он считал величайшей ошибкой" и с радостью предсказывал, что "никакой НЭП не остановит неминуемого превращения мужика в пролетария совхоза или колхоза" (с. 160, 257).
Несколько позднее эстафету левацких взглядов приняли Зиновьев, Каменев и их сподвижники, требовавшие усиления классовой борьбы с нэпманом и кулаком. Эта тенденция, шедшая от гражданской войны и "военного коммунизма", была весьма сильна в партийных кругах и со временем только усиливалась. Вероятно, Сталин не слишком сгустил краски, когда в декабре 1925 г. рисовал такую картину: "Если задать вопрос коммунистам, к чему больше готова партия, - к тому, чтобы раздеть кулака, или ктому, чтобы этого не делать, но идти к союзу с середняком, я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что партия всего больше подготовлена к лозунгу: бей кулака. Дай только - и мигом разденут кулака. А вот что касается того, чтобы не раскулачивать, а вести более сложную политику изоляции кулака через союз с бедняком, то это дело не так легко переваривается" (Х1У съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1926, с 48).
Что касается самого Сталина, чьим единственным мотивом в то время было устранение соперников в борьбе за власть, то "левых" он считает наиболее выгодным бить "справа", ссылаясь на позднего Ленина и успехи нэпа, а затем, когда приходит пора разделаться со вчерашними союзниками - "правыми", стремительно "левеет" и опять-таки прибегает к ссылкам на Ленина, только более раннего, 1918-1920 годов. При этом он опирается на выпестованную им партбюрократию, чье горячее желание "раздеть кулака" больше не сдерживает, а, наоборот, искусно разжигает.
Противоборство названных двух тенденций окрасило всю политическую атмосферу 20-х годов. Возможно, Ленин, вводя новую экономическую политику, догадывался о том, что двойственность ее идейной основы может иметь своим следствием раскол партии, и пытался его предотвратить. Не отсюда ли странное, на первый взгляд, совпадение: на Х съезде РКП(б) по его докладам принимаются вроде бы разнонаправленные решения - о замене продразверстки налогом и о запрещении внутрипартийных фракций? И не потому ли в конце жизни, предлагая новую версию нэпа, Ленин в своем "завещании" вновь с особым нажимом предостерегает свою партию от раскола?
Но вернемся к порокам первоначальной версии нэпа. Обусловленная противоречивостью его теоретической базы, внутрипартийная борьба 20-х годов отличалась одной любопытной особенностью. Если в персональном плане "левые" регулярно проигрывают "правым", первыми теряют свои посты, потом партбилеты, а в недалеком будушем и головы, то в политическом плане они скорее выигрывают, ибо с течением времени сама "генеральная линия" ощутимо сдвигается влево, вбирает в себя идеи и умонастроения разбитых противников.
Общему поветрию поддается даже Бухарин. Как показывает С.Коэн, его герой, уступая давлению хозяйственных затруднений и господствующему в партии умонастроению, к концу 20-х годов заметно левеет, в его выступлениях начинают звучать, по существу, антинэповские нотки. В октябре 1926 г. Бухарин объявил о важном изменении в официальной аграрной политике, проводившейся с 1925 г. Объясняя, что за последние два года "командные высоты" государства укрепились, что смычка с крестьянскими массами обеспечена, а кулачество социально "изолировано", он заявил, что стало возможным начать "наступление против кулака",чтобы ограничить его "эксплуататорские тенденции". (...) Его пересмотренная стратегия развития экономики в значительно большей степени строилась на вмешательстве государства, на более строгом контроле над частным капиталом..." Он предлагал "расширить "социалистический сектор", но одновременно продолжать эксплуатацию "полудружественного и полувраждебного или откровенно враждебного" частного сектора" (С.Коэн. Бухарин, с. 311, 312, 313).
В результате частника зажимают все туже, с рыночных регуляторов все чаще соскальзывают на административные. "Государственная опека, администрирование сверху, слабость хозрасчетных стимулов на уровне входивших в тресты предприятий оборачивались бесхозяйственностью и низкой эффективностью... промышленности", что "в свою очередь приводило к новому циклу усиления административного вмешательства. И так по спирали до тех пор, пока в государственном секторе вместо рынка не воцарилась система, лишь внешне облеченная в стоимостные формы" ("Нэп и хозрасчет", с. 22).
И тут со всей очевидностью обнаруживался третий важнейший порок реализовавшейся версии нэпа - глубокое противоречие между его экономической и политической системами.
В начальных разделах статьи мы характеризовали общественный строй, складывавшийся на основе нэпа как смешанный, доконвергентно-конвергентный тип социализма, сочетание конвергентного экономического базиса с доконвергентной политико-идеологической надстройкой. Сейчас пришло время обратить внимание на то, что это сочетание не могло быть гармоничным, равно как и на то, что указанные начала не могли просто соседствовать между собою: политика - отдельно, экономика - отдельно.Государство "диктатуры пролетариата" властно воздействовало на экономические процессы и отношения, деформируя их соответственно своей политической доктрине; обратное же воздействие было лишь опосредованным и намного более слабым.
Сказанное заставляет несколько уточнить и определение самой нэповской экономики. Конвергентность ее была, конечно, ограниченной, более того - в значительной (и возрастающей) степени условной. Направление - к конвергентной экономике - взято было в 1921 году правильно, но та МЕРА конвергентности, которая была заложена в первом, по Бухарину, стратегическом плане Ленина и которую могла позволить себе его партия, оказалось совершенно недостаточной для прочности нового курса, для долговременного и устойчивого экономического прогресса.
В свою очередь, и в экономике (производительность труда), и в идеологии, и в политике мера эта определялась одним и тем же - неизжитым наследием "военного коммунизма№. Мертвый хватал живого. Не преодолев это наследие, реализовавшаяся версия нэпа в себе самой носила и проращивала семена своей собственной гибели. Сталину оставалось только выбрать подходящий момент и, провокационно обострив ситуацию, скомандовать аппарату: "Фас!"

10
Существовала ли альтернативатакому развитию событий?
В цитировавшейся статье "Почему и когда погиб НЭП" Г.И.Ханин проницательно замечает, что будущая гибель нэпа была предопределена еще в начале 20-х годов, когда был упущен "послндний шанс" на основе "коренного пересмотра понятия социализма" придать совершающимся изменениям по-настоящему "радикальный характер" ("ЭКО", 1989, № 10, с. 80). Правда, он, мне кажется, сильно преувеличил "идеологическое потрясение", вызванное "крахом военного коммунизма", и, соответственно, готовность партийной массы пойти на "коренной пересмотр" той иде, во имя которой она взяла власть и за которую только что воевала. Крах этот был для многих отнюдь не очевиден. И что говорить о "коренном пересмотре", если даже переход к нэпу, поначалу сводившийся всего лишь к отмене продразверстки, да и в дальнейшем совершавшийся как постепенный, многоэтапный (хотя и быстрый) процесс, оказался для значительной части партийных кадров столь сильным толчком, что трудно было устоять на ногах. Однако, за вычетом этих неточностей в аргументации, автор неправ только в одном: оставив вне поля зрения ленинское "завещание", он не обратил внимания на то, что попытка "коренного пересмотра" была таки предпринята, и как раз в то время, о котором он пишат, притом не кем иным, как вождем большевистской революции. Предпринята, но по существу отвергнута созданной им партией. "Последний шанс" был упущен не случайно: именно в данной точке между Лениным и его соратниками образовался зияющий разрыв.
Мы со школьной скамьи затвердили: "Партия и Ленин - близнецы-братья". Сейчас пора сказать: формула Маяковского неоспорима по отношению к Ленину Октября, лишь с очень большими оговрками применима к Ленину 1921-1922 гг. и абсолютно неверна, если попытаться приложить ее к позднему Ленину. "Партия против Ленина" так можно было бы озаглавить настоящий раздел статьи, выясняющий отношения между политическим завещанием Ленина и реальной политикой РКП - ВКП(б) начиная с 1923 года.
Более всего нас интересует здесь идеология нэпа, но сначала - о некоторых других проявлениях указанного противостояния.
Озабоченный тем, что "соблазн вступления в правительственную партию в настоящее время гигантский", чем вызывается быстрое ухудшение ее качественного состава, Ленин еще в марте 1922 г. трижды обращается в Оргбюро ЦК с требованием ужесточить условия приема, а общую численность РКП(б) уменьшить до 300-400 тысяч человек. Руководство ЦК выполняет это требование "с точностью до наоборот". Еще любимый вождь не успел умереть, как Х111 партконференция указывает, что "основной задачей в данной области является вербовка (!) новых членов", после чего за два года численность партии возрастает втрое (см. О.Р.Лацис. Перелом. М., 1990, с. 211-213). Таким образом, к Х1У съезду, этому центральному событию внутрипартийной борьбы 20-х годов, перед нами уже партия, на две трети изменившая свой состав.
Реакция партийной верхушки собственно на ленинское "завещание", на его важнейшие пункты еще более красноречива.
Возьмем для примера записку Ленина "О придании законодательных функций Госплану" (продиктована 27 декабря 1922 г., напечатана лишь 33 года спустя). Центральная ее мысль состоит в том, "чтобы решения Госплана не могли быть опрокинуты обычным советским порядком", то есть по произволению Политбюро или СНК, "а требовали для своего перерешения особого порядка, например, внесения вопроса на сессию ВЦИК. Выступая против "председательства в Госплане" кого-либо "из наших партийных вождей", Ленин выдвигал на первое место совсем другие критерии: "Я думаю, что во главе Госплана должен стоять человек "с большим, многими десятилетиями измеряемым опытом практической работы в области либо техники, либо агрономии. Я думаю, что такой человек должен обладать не столько администраторскими качествами, сколько широким опытом и способностью привлекать к себе людей".
Направленная на повышение самостоятельности хозяйственных органов и специалистов за счет ослабления диктата "вождей", эта мера не встретила поддержки в партийном руководстве. Хотя пункт о Госплане был включен в резолюцию Х111 партконференции, в ней не было даже намека на учет ленинских рекомендаций.
Поразительна история статьи "Как нам реорганизовать Рабкрин". Суть статьи - в предложении объединить высшие органы партийного и государственного контроля (ЦКК и Рабкрин) - с тем, чтобы объединенный контрольный орган наделен был правом следить за всеми действиями партийной олигархии, обуздывая ее всевластие и стремление окружить свою деятельность покровом тайны. "...члены ЦКК, обязанные присутствовать в известном числе на каждом заседании Политбюро, должны составить сплоченную группу, которая, "не взирая на лица", должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет, ни генсека, ни кого-либо из других членов ЦК, не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомленности и строжайшей правильности дел". Наряду с рекомендацией в 3-5 раз увеличить число членов самого ЦК, преимущественно за счет "рядовых рабочих и крестьян", это была попытка (конечно, уже запоздалая, ограниченная, паллиативная) предотвратить превращение диктатуры партии в режим личной власти одного или нескольких "вождей".
Датированная 23 января 1923 г., статья была в тот же день передана для публикации в "Правду". Но дальше с ней происходят удивительные вещи. По словам Троцкого, подтверждаемым и другими источниками (см. "Правда", 1988, 25 марта), редактор газеты Бухарин "не решился печатать статью Ленина, который со своей стороны настаивал на ее немедленном помещении". Крупской приходится обратиться за помощью к Троцкому. На созванном по его предложению заседании Политбюро "все присутствующие: Сталин, Молотов, Куйбышев, Рыков, Каменев, Бухарин - были не только против плана Ленина, но и против помещения статьи... Ввиду настойчивых требований Ленина о том, чтобы статья была ему показана в напечатанном виде, т.Куйбышев, будущий нарком Рабкрина, предложил на указанном заседании Политбюро отпечатать В ОДНОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ специальный номер "Правды" со статьей Ленина, чтобы успокоить его..." дескать, "пусть парализованный старик воображает, что его произведение читают сотни тысяч людей" (Н.Валентинов, с. 299-300).
Когда это издевательское предложение не проходит и статью все же решают печатать обычным порядком, она, во-первых подвергается цензуре (в вышеприведенной выдержке вычеркнуто важное уточнение: "ни генсека, ни кого-либо из других членов ЦК"), а во-вторых, вслед за публикацией в губкомы партии летит специальное циркулярное письмо Политбюро и Оргбюро от 27 января 1923 г., разъясняющее, что статья Ленина - не более как дневниковые записи тяжело больного, плохо информированного человека, печатающиеся, по его настоянию, лишь для того, чтобы его не волновать (см. Евгений Плимак. Политическое завещание В.И.Ленина. М., 1988, с. 69). Этот циркуляр, подписанный А.Андреевым, Н.Бухариным, Ф.Дзержинским, М.Калининым, В.Куйбышевым, В.Молотовым, А.Рыковым, И.Сталиным, М.Томским и, что всего удивительнее, самим Л.Троцким, то есть почти всеми членами тогдашнего высшего партийного руководства, - документальное свидетельство прямой конфронтации, в которую оно вступило со своим лидером.
Ленин создал эту партию, был ее мозгом и волей, ему она всем обязана, включая свою октябрьскую победу, и вот теперь "эпигоны и эпигончики, такая мелочь, как Калинин и Куйбышев" (Н.Валентинов, с. 299), решают, допустить или не допустить в печать его тревожные итоговые размышления. Он еще жив, тот же Х11 съезд желает ему скорейшего выздоровления, однако в партийных верхах его уже списали. Передавалась глумливая фраза "Ленину капут", якобы сказанная Сталиным в связи с мартовским параличом, и несколько более ранняя ленинская: "Я еще не умер, а ОНИ, со Сталиным во главе, меня уже похоронили". Теперь "ученики и соратники" озабочены главным образом тем, как наиболее блговидным образом "предложения Ленина ОБЕЗВРЕДИТЬ, сделать так, чтобы под покровом нескольких внешних изменений (увеличение членов ЦК и ЦКК)... всем по-прежнему продолжала командовать маленькая группка во главе с генеральным секретарем" (там же, с. 300, 301).
Финал этой истории наступил очень скоро. Когда на Х1У съезде, пытаясь вернуть партию к сути ленинского плана, Крупская выступила в пользу объективности ЦКК и ее независимости от Политбюро и ЦК, то услышала в ответ: "О какой независимости здесь говорят?" (Н.Янсон); "Мне думается, что Надежда Константиновна... должна отказаться от своего предложения "объективности" ЦКК"(Д.Лебедь); "Надежда Константиновна...говорила о демократии о демократии, об объективности, о беспристрастности, о товарищеской полемике, о спокойствии и т.д. Ну, знаете, немножко истрепаны эти слова о демократии... Я уже говорил о той маниловщине, которая сквозит в этих словах Надежды Константиновны" (С.Гусев); "Надежда Константиновна сказала, что не нужно было (ЦКК. - Ю.Б.) выставлять лозунга "объединения вокруг ЦК"... такая объективность и такая независимость не только должна быть признана нецелесообразной, но и самым решительным образом должна быть осуждена" (председатель ЦКК В.Куйбышев) (Х1У съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1926, с. 576, 601-602, 610, 625),
Наконец, вопрос о Сталине, столь важный для Ленина, что своему заявлению на сей счет он даже формально придал статус завещания специального обращения к первому после своей смерти съезду партии. Предвидя, что сочетание "необъятной власти" генсека ЦК с его дурными личными качествами может получить в дальнейшем "решающее значение", Ленин рекомендует съезду "назначить на это место другого человека", который был бы "более терпим, более лоялен и более внимателен к товарищам". О, конечно, он не догадывается, что "грубость" и "капризность" - далеко не худшие из сталинских пороков, но и они представляются Ленину слишком опасными с точки зрения угрозы раскола партии, чтобы можно было ими пренебречь.
Выполняя волю покойного, Крупская в преддверии Х111 съезда (май 1924 г.) приносит "Письмо к съезду" в ЦК - и тут начинается цепь почти невероятных событий. Давно ли вся партийная верхушка над гробом "вождя мирового пролетариата" в слезах клялась в вечной верности его заветам? Однако вместо того, чтобы просто передать "Письмо" по принадлежности, включив его обсуждение и принятие соответствующего решения в формируемый порядок дня съезда, - Политбюро, к которому этот документ отнюдь не адресован, по сути дела его перехватывает - самочинно берет на себя решение его судьбы. Обнаруживая высокое мастерство дворцовой интриги, правящая олигархия срочно собирает специальный пленум ЦК, который принимает постановление не выносить "Письмо" на обсуждение съезда, а ограничиться ознакомлением с ним по делегациям. То есть и в данном случае руководство партии вступает в прямую конфронтацию с Лениным, затыкает ему рот и посмертно.
Что же съезд? Ведь как бы то ни было это высшая партийная инстанция, правомочная отменить любое решение Политбюро и ЦК. Каждый делегат мог выступить и потребовать обсуждения столь судьбоносного для партии документа. Нет, ничего подобного не происходит. Вслед за Политбюро съезд не пикнув кладет предостережение и рекомендацию Ленина под сукно. Аналогичным образом поступает и Х1У съезд. Притом, если на Х111-м "Письмо к съезду" просто замалчивалось, то на Х1У-м оно уже почти в открытую обстреливается в ряде выступлений. Сталин; "Да, товарищи, человек я прямой и грубый, это верно, я этого не отрицаю (Смех)". Гусев: "Теперь насчет "необъятной" власти Секретариата и генерального секретаря, о чем говорили здесь. Вопрос поставлен так же абстрактно, как он ставился годика два тому назад, когда впервые мы услышали эти слова о "необъятной" власти... Покажите хоть один факт злоупотребления этой властью." Куйбышев: "Тов. Сталину бросили обвинение в том, что он не может... объединить вокруг себя силы старой большевистской гвардии. Мне кажется, это есть совершенное извращение действительного положения вещей" (Х1У съезд, с. 499, 601, 628).
Между тем действительное положение вещей заключается в том, что худшие опасения Ленина начинают сбываться тотчас и в самой полной мере.Уже в 1923-1924 гг., до Х111 съезда и на самом съезде верхушка ЦК устраивает обстоятельную экзекуцию Троцкому, самонадеянно бросившему ей вызов; его критика внутрипартийного режима квалифицирована как "меньшевистский уклон". Год спустя, на Х1У съезде, раскол партии становится совершившимся фактом; сталинское большинство ведет войну на уничтожение против ленинградской делегации, возглавляемой Зиновьевым, а также других своих активных оппонентов из состава ЦК. После того, как Сталин при помощи Бухарина разделывается с Зиновьевым и Каменевым (заодно столкнув их лбами с Троцким), он уже полный хозяин положения и ему остается лишь поочередно добивать своих недавно могущественных соперников.
И опять-таки: единственным человеком, для которого последняя воля Ленина не пусьлй звук, оказывается только его вдова. На Х111 съезде она выступает за прекращение "дискуссии" и против инквизиторских требований, чтобы "оппозиция" немедленно покаялась с трибуны. На Х1У-м берет слово трижды. Напомнив, что Ленин "с чрезвычайным волнением смотрел на судьбы нашей партии", и нарушая заговор молчания вокруг "специальных заметок, которые известны делегатам прежнего партийного съезда" (с. 671), она пытается остановить вакханалию избиение новой "оппозиции". Ее поминутно перебивают издевательскими репликами, ей устраивают настоящую обструкцию. К следующему ХУ съезду ВКП(б), где положение Сталина уже таково, что он сам инициирует ограниченную огласку ленинского "Письма", в числе полностью капитулировавших перед ним мы видим и Крупскую.
В этот момент Троцкий уже отправляется в ссылку, двое других исключены не только из Политбюро и ЦК, но и из партии Затем очень скоро доходит черед и до Бухарина. В 30-е годы всех, как, за единичными исключениями, и всю вообще "ленинскую гвардию", Сталин уничтожит уже физически, после чего посланный им убийца раскроит ледорубом череп Троцкого Но даже и это составит лишь малую часть той чудовищной цены, которую уплатит наш народ за нежелание партийной верхушки прислушаться к предостережениям своего вождя.
Правда "единство партии" тем самым будет восстановлено, но это уже совсем не та партия да и не партия вовсе.
Если в данном контексте мы посмотрим, в каком реальном отношении находилась официальная идеология и политика середины и второй половины 20-х годов к той принципиально новой социально-исторической концепции, которая складывалась у Ленина в последние месяцы его жизни, всего полнее выразившись в статьях "О кооперации" и "Лучше меньше, да лучше", то увидим ту же картину. Никакой прямой полемики, наоборот, при случае изъявления всяческого почтения, но по сути совершенная глухота. Положите мысленно рядом с этими статьями резолюции съездов и все другие официальные документы указанного периода - совпадение в отдельных словах и деталях (будь то необходимость государственной поддержки кооперации или важность "культурной революции"), однако общий смысл, дух, целое там и тут различны до противоположности.
Там, где у Ленина "коренная перемена всей точки зрения на социализм", у партии - никакой перемены. Если для позднего Ленина социализм и нэп в социально-экономическом плпне почти тождественны, различие же между ними лежит преимущественно в сфере грамотности, традиции, навыков рационального хозяйствования - словом, уровня "цивилизованности", то для партии нэп - неизбежное зло, в лучшем случае обходной маневр в борьбе за социализм. Если для Ленина сосуществование и взаимодействие общественной собственности с частным интересом и рынком - стратегическая линия по меньшей мере на десятилетия, то для партии - не более чем тактический прием, которого пока приходится придерживаться, но от которого хотелось бы избавиться как можно скорее.
Совершенно очевидно, что важнейшие теоретические обретения позднего Ленина не нашли понимания даже у наиболее искренних и мыслящих приверженцев новой экономической политики, от большинства же партийных голов попросту отскочили, как от стенки горох.Если его практические предложения, касающиеся, скажем, поконтрольности Политбюро или смещения Сталина, были пусть умышленно проигнорированы, но хотя бы поняты партаппаратом, то стержневые идеи его "завещания" даже при желании некому было бы выполнять. Поэтому их либо оставляли без комментариев, смутно чувствуя: тут что-то не то, не наше, во что лучше не углубляться, либо истолковывали таким образом, чтобы замазать их несоответствие официально-партийной идеологии, подтянуть к основополагающим постулатам большевизма.
Ленин делает упор на кооперации, которая "в нашем случае совершенно совпадает с социализмом", - это он имел в виду сплошную коллективизацию.
Ленин говорит о "коренной перемене всей точки зрения на сооциализм" - это он имел в виду концепцию нэпа как переходной ступени от социалистической революции к завершающему этапу строительства социализма.
Ленин говорит, что нэп - уже собственно и есть социализм и для полного превращения первого во второе нужен лишь более высокий уровень цивилизованности населения, - это он имел в виду, что светлая цель уже близка...
В годы сталинских пятилеток приспособление ленинского "завещания" к политическим нуждам текущего дня стало особенно трудной задачей, но - "нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять". Ленин признает законность "частного интереса", даже "частного торгового интнреса", говорит о необходимости "соединения" его с общественным - это он имел в виду личную материальную заинтересованность работника в выполнении и перевыполнении норм выработки, а что касается торгового интереса, то вот, пожалуйста, у нас же не запрещены ни потребкооперация, ни колхозные рынки. Ленин говорит: "лучше меньше, да лучше", уговаривает "проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед" - как совместить это с господством количественных показателей, с лозунгом "пятилетку в четыре года", с требованиями ускорения любой ценой, что отразилось даже в заглавиях тогдашних романов: "Время, вперед!", "Не переводя дыхания", - в названиях кинотеатров ("Темп") и пр.? Что ж, ведь указания покойного вождя относились к иному времени и другим задачам...
Словом, потребовалось немалое искусство и изворотливость, чтобы, не входя в противоречие с культом Ленина как гениального провидца, скрыть, что в своих предсмертных прозрениях и догадках он от своей партии, да и большинства других современников, ушел вперед на целую историческую эпоху.
Естественно, что при этом он должен был оказаться в полном одиночестве.

11
Ленин - фигура трагическая. Эту мысль высказывали многие из тех, кто думал о нем самостоятельно и всерьез. Например, А.Д.Сахаров: "...я не могу не ощущать значительность и трагизм личности Ленина и его судьбы, в которой отразилась судьба страны, понимаю его огромное влияние на ход событий в мире" (Андрей Сахаров. Воспоминания, т. 1. М.1996, с. 55). С 60-х годов у нас начал выходить из употреьления образ трибуна революции, страстно ораторствующего, с зажатой в кулаке кепчонкой, над лесом флагов и морем голов. Равно как и тот благостно-мудрый дедушка Ленин, которого художники типа Н.Жукова и Вл.Серова рисовали то за чайком с ходоками из деревни, то в окружении детей. Кстати, этот слащавый образ у многих уже давно вызывал чувство протеста. Показательна запомнившаяся А.Д.Сахарову фраза мальчика-одноклассника: "Напрасно говорят, что Ленин был добреньким. У него любимое выражение было р-растр-релять. (Юра изображал ленинскую картавость)" (там же). Теперь же все чаще место подобных плакатным или идиллических изображений занимал человек, печально, сурово, даже несколько неприязненно смотревший нам в глаза с трех-четырех своих поздних фотографий.
В трагедии Ленина, особенно его конца, есть ряд слагаемых помимо длительных физических страданий.
Он умирал, с мучительной ясностью увидев, сколь могущественна исподволь нараставшая бюрократическая стихия. Действительно, какая судьба! В качестве вождя социалистической революции Ленин дал выход веками накапливавшемуся в народе протесту против бедности, угнетения и унижения, порыву социальных низов к лучшей жизни, справедливости, свободному труду, земле и миру. Чтобы обеспечить необходимые условия для достижения этих целей, он и его партия строят систему "диктатуры пролетариата", по идее сугубо временную, как леса для возведения дома. Но проходят считанные годы - и система, создававшаяся как нечто переходное, служебное, на глазах своего архитектора отвердевает, окостеневает, становится самодовлеющей, самоцельной. Породив целый слой новой, уже советской, коммунистической бюрократии, все более откровенно руководствующейся собственными корпоративными интересами, система эта столь же беззастенчиво поворачивается задом к тем, ради кого и от чьего имени ее строили. В докладе Х1 съезду партии, говоря о том, как ведет себя госаппарат по отношению к новой экономической политике, Ленин использует такой образ: "Вырывается машина из рук; как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют" и "очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля машины".
Ту же горечь и тревогу вызывают у Ленина и отношения со своим непосредственным окружением. Он умирал, сознавая, что его рекомендации и предостережения отвергаются или игнорируются, что изолирован своими, казалось, ближайшими соратниками, которые почти в открытую сговариваются за его спиной, что превращен ими в "безвредную икону", а стоит ему умереть, как они передерутся между собой в борьбе за первенство и власть, чем подорвут, если не погубят, дело его жизни.
Но главное - он умирал в самом начале нового пути, едва приступив к осуществлению своей новой экономической политики, и не мог быть уверенным, что без него она не будет извращена или свернута. Что касается "завещания", то есть тех мыслей, к которым Ленин пришел в последние три-четыре месяца до своего окончательного погружения в немоту, то по отношению к ним он и вовсе почти ничего не успел. Он высказал несколько идей, обозначив лишь самые общие контуры более радикальной концепции нэпа, основанной на "коренной перемене" во взглядах на соотношение между капитализмом и социализмом. Уже и это было очень много - найти критерии, указать опорные точки принципиально нового подхода к проблеие социализма в России, такие, как приоритетное внимание крестьянскому хозяйству и кооперации частных собственников, уровень грамотности и "цивилизованности" населения. Модель развития, построенная на таких опорных точках, в своем логическом продолжении и осуществлении обещала стране, как увидим, совершенно иную судьбу. Но одновременно этого было и очень мало, так как сам-то Ленин этих логических линий не прочертил хотя бы пунктиром.
Раньше любые, даже куда менее крутые и важные повороты своей мысли и политики он многократно разжевывал, обосновывал и разъяснял, приучая к ним свою аудиторию, поворачивая перед ней проблему то одной, то другой теоретической и практической стороной, и таким образом доносил свое убеждение до самых неподатливых голов, теперь же ни на что подобное у него не было ни сил, ни времени. Он сказал один раз и замолчал, лишенный возможности удостовериться, что хоть кем-либо услышан и понят. Тем более он не успел превратить свои новые мысли о нэпе и социализме в сколько-нибудь отчетливую программу действий. Когда Бухарин говрит о "втором стратегическом плане Ленина", он прав по сути своей мысли, но неточен в форме ее выражения: до уровня "плана" "завещание" отнюдь не достроено. Нет здесь и мало-мальски разработанной прогностической модели того, что определено было выше как "другой" социализм, - разве что отдельные ее элементы.
А поскольку к тому же принципиально новые идеи Ленину приходилось облекать в "старые слова", прорываясь сквозь их заведомую неадекватность (статья "О кооперации" - наиболее яркое проявление испытанных им тогда мук слова), то и понять его было намного труднее, чем обычно. Нужно ли удивляться тому, что даже для наиболее близких к нему людей мировоззренческий сдвиг позднего Ленина остался книгой за семью печатями, а на официальной идеологии и практике послеленинского нэпа он вообще не отпечатался ни одним значимым штрихом?
Трагедия смерти на старте, трагедия недосказанности и непонятости, отсутствия отклика, обратной связи - вот одно из тех измерений трагичности судьбы Ленина, на которые до сих пор не обращалось должного внимания.
Однако, приняв все это в расчет, попробуем взглянуть на дело с обратной стороны. Представим себе, что было бы, если бы в 1924 г. автор нэпа не умер, а выздоровел, после чего прожил еще, скажем, лет десять. Насколько сильно такая поправка к отечественной истории могла бы повлиять нк ее направление и ход?
Официально-партийный ответ на этот вопрос был однозначен: партия и без Ленина неуклонно следует ленинскому курсу. Это был миф, не подлежащий сомнению и проверке. Но, собственно, таким же мифом, элемнтом фольклора было и противоположное убеждение, весьма широко распространенное в массовом неофициальном сознании, особенно 20-30-х годов: при Ленине все было бы не так - легче, разумнее, справедливее. В повести С.Залыгина "На Иртыше" (1964) характерен обмен репликами между уполномоченным по коллективизации и кем-то из крутолучинских мужиков:

- Это ленинский план кооперации!..
- План-то есть - Ленина-товарища нету...

Нельзя сказать, чтобы эта народная политология не имела под собой оснований, но у нее был тот недостаток, что она рассматривала допущение "если бы Ленин остался жив" в отвлечении от реальных обстоятельств. Поставленная в конкретный исторический контекст, проблема выглядит намного более сложной.
В самом деле, представим себе, что Ленин получил достаточный запас времени, чтобы не только додумать довести до логического завершения свои новые теоретические представления, но и подробно их обосновать. И что благодаря этому его таки поняли. Поняли бы, что его предложение "не ломать, а оживлять" капитализм - не тактический ход, а долговременная и принципиальная политическая линия, что предлагаемая им "коренная перемена всей точки зрения на социализм" - не оговорка и не публицистическая гипербола, а действительный отказ от Марксова социализма в пользу конвергентного. Если бы осознали, что ныне их вождь в самом деле исповедует "другой", не революционный социализм, что "чудовищные" (Бухарин) для марксиста вещи произносятся им вполне сознательно, что теперь он действительно реформист, все более явственно порывающий с "ленинизмом", - как ко всему этому должны были отнестись его современники?
Можно с высокой долей уверенности полагать, что в широких слоях населения его позиция встретила бы сочувствие и поддержку. Однако как восприняла бы ее партия? При всем его авторитете трудно сомневаться в том, что весьма значительная, если не преобладающая, часть большевиков должна была бы в этих условиях отвернуться от него как от изменника делу революции. Если даже в качестве временного отступательного маневра нэп многими соратниками Ленина был принят не без насилия над их революционными чувствами, то что говорить о ситуации, когда тот же нэп - с новыми буржуями в ресторанах, с театрами, где их жены "блистают нарядами, мехами и жемчугами" ("Социалистический вестник", 1922, № 1, с. 11), - им было бы предложено считать уже, по сути, состоявшимся социализмом! Не оказался ли бы тогда Ленин в еще большем одиночестве? А тот раскол партии, которого он так боялся и который пытался предотвратить, - не наступил ли бы он в таком случае гораздо раньше?
То и другое более чем вероятно. И как ни горько было бы Ленину наблюдать подобный исход, жаловаться ему было бы не на кого. Ведь он сам и создал эту партию именно такой - "партией нового типа", чьей определяющей чертой был жесткий догматизм, сектантская нетерпимость ко всякому инакомыслию, к любым течениям даже социалистической мысли, кроме того "единственно правильного", которого придерживалась онп сама. Чтобы обрести способность к активному самоизменению, к смелому, ни перед чем не останавливающемуся духовному поиску, этой партии нужно было - ни много ни мало - умереть и родиться заново, в совершенно ином, едва ли не противоположном качестве. В противном случае ей ничего не оставалось, как - теперь уже в открытую - порвать со своим основателем. А ему выбирать: либо, жертвуя своими убеждениями (что было совсем не в его характере), отступить к первоначальной, преодолеваемой им концепции новой экономической политики, - и в таком случае при Ленине события развивались бы примерно по той же схеме, что и без него, - либо, напротив, еще дальше отходить от старого большевизма, до предела углубляя указанный разрыв.
Итак, наш ответ на поставленный выше вопрос, была ли в 20-е годы альтернатива принятой половинчатой модели нэпа, не может быть однозначным. Теоретически альтернатива существовала и в общих чертах даже была указана - в форме последних ленинских работ. Но диктаторски правившая страной коммунистическая партия, к которой непосредственно адресовался ее лидер, оказалась неспособной ее увидеть, принять и осуществить.
В таком положении страна и вышла на историческую развилку 1928-1930 гг. - момент ликвидации нэпа, момент начала новых грандиозных и жестоких перемен в народной судьбе. Альтернативы 20-х годов получили здесь свое продолжение, хотя и в существенно измененном виде.

12
Как выглядела гибель нэпа, хорошо известно. Все, что в свое время принесла с собой новая экономическая политика, было уничтожено, перевернуто вверх дном. Государственные тресты по большей части ликвидированы, оставшиеся же лишены даже той ограниченной самостоятельности, какой располагали прежде, синдикаты упразднены вовсе. Частный сектор, за исключением приусадебного участка колхозника, стерт с лица земли. Кооперация полностью огосударствлена. Та же участь постигла профсоюзы: они вновь стали "школой коммунизма", то есть подручным средством в руках партаппарата. Что касается деревни, то ей пришлось сначала пережить возврат к продразверстке ("чрезвычайные меры" на хлебозаготовках 1927-1928 гг.), а затем и подвергнуться "великому перелому" - насильственной "коллективизации", как бы вернувшей ее в эпоху крепостного права. Наконец, в общеэкономическом плане отказ от нэпа сопровождался ликвидацией рыночных стимулов и отношений, лишением денег значения "всеобщего эквивалента", с сохранением за ними, как в 1918-1920 гг., лишь условно-расчетных функций. Место рынка в качестве регулятора и двигателя экономики прочно, на многие десятилетия заняла "командно-административная система", с директивным "планированием" и ценообразованием, фондированным распределением всех видов ресурсов и готовой продукции, уравнительно-низким потреблением для большинства населения и существенно более высоким, иерархически дифференцированным (но в этих рамках также уравнительным) для номенклатурного меньшинства. Сходные изменения происходят и во всех других сферах общественной жизни: внутрипартийных отношениях, деятельности советов, законодательстве, в том числе трудовом, в книгоиздательстве, журналистике, образовании, общественных науках, литературе и искусстве. Сохранявшиеся в них даже в годы гражданской войны и заметно усилившиеся в период нэпа элементы разномыслия, терпимости, соревновательности, политического и культурного плюрализма (разумеется, относительного и ограниченного) исключаются теперь начисто, выжигаются каленым железом.
Все эти меры вели в одном и том же направлении и в совокупности представляли собой тотальный социально-экономический переворот, крутизной и масштабностью своей по меньшей мере соизмеримый с введением того же нэпа, а по-настоящему говоря, намного его превзошедший. Достаточно напомнить, что новая экономическая политика не ломала вековечный деревенский уклад, напротив, шла ему навстречу, "коллективизация" же не оставила от него камня на камне. В сущности, даже Октябрьская революция была менее радикальной, нежели сталинская "революция сверху".
Каким образом Сталину удалось в 1929-1930 гг. совершить то, на чем десятью годами раньше сломала зубы политика "военного коммунизма"? Это весьма интересный вопрос как в конкретно-историческом, та и в общетеоретическом плане, однако его обсуждение слишком далеко увело бы нас за тематические рамки настоящей статьи. Поэтому ограничусь всего одним замечанием. Между 1920-м и 1927 годом пролегла полоса, когда крестьянство видело для себя от советской власти в основном хорошее и уже привыкло ей доверять, не ждать от нее насилия и обмана. Тем большим потрясением были для него "чрезвычайные меры" 1927-1928 гг., а особенно сам "великий перелом", на который деревня ответила сотнями локальных крестьянских восстаний. И все же доверие к большевикам как к партии нэпа не могло выветриться повсеместно и сразу. В мысленном разговоре со Сталиным, одном из центральных эпизодов цитировавшейся "Страны Муравии", ее герой, вслед за страшными словами о том, что означает для него понуждение идти в колхоз:

И жизнь - на слом, и все - на слом,
Под корень, подчистую -

спешит добавить:

А что к хорошему идем,
Так я не протестую.
И с тем согласен я сполна,
Что будет жизнь отличная...

За отсутствием непосредственного опыта "отличной" колхозной жизни, он искренен в этом заверении. Так что не только своими противоречиями, но отчасти и успехами, своей положительной стороной сам нэп помогал себя сокрушить...
Так или иначе, "революция сверху" совершилась. То, что ей пришлось столь тщательно выкорчевывать все остатки нэпа, в былые времена сильно мешало официальному истолкованию последнего как "этапа социалистического строительства". Зато ей самой это служит едва ли не исчерпывающей характеристикой. Социально-историческая суть премен, которые произошли в нашей стране на рубеже 20-х и 30-х годов, заключалась в повторном и теперь уже всеобъемлющем распространении диктаторского режима на экономику, в устранении конвергентности, в замене смешанного нэповского социализма принципиально иным общественным строем - внутренне однородным, последовательно доконвергентным социализмом тоталитарного типа, который с того времени утвердится у нас на десятки лет.
Строй этот обнаружит ряд несомненных преимуществ. Те противоречия и трудности, с которыми не удавалось справиться реализовавшейся модели нэпа, он - на свой лад - разрешит весьма просто. Например, эффективным средством повышения производительности труда в первой половине 30-х годов явится карточная система, во многих случаях ставившая величину пайка в жесткую (а часто и жестокую, - скажем, для слабосильных подростков) зависимость от выполнения норм выработки. А во второй половине десятилетия, когда карточки отменят, в руках государства появятся новые рычаги "укрепления трудовой дисциплины": будет выпущен ряд "антирабочих законов" (А.Сахаров) - указов и постановлений, предусматривавших уголовную ответственность за "самовольную" смену места работы и за прогулы, равно как и за приравнивавшиеся к ним опоздания. Что касается "социалистического накопления", то в условиях колхозного строя оно также перестанет быть сколько-нибудь трудной проблемой: львиную долю хлеба и всякой иной своей продукции колхозы в обязательном порядке ("первая заповедь") должны будут "продавать" государству по копеечным ценам, в десятки раз ниже рыночных, машины же и горючее покупать у него втридорога. Таким образом - систематически и упорядоченно, на законных основаниях и в масштабах, которые даже не снились Е.Преображенскому, - будет осуществляться перекачка средств в город из деревни, пока не разорит ее дотла.
Как покажет время, такой строй, при котором все силы нации подчинены единой воле, способен обеспечить высокую степень концентрации энергии общества и в короткое время выжать из него максимум возможного, - особенно если при этом удается воодушевить массы некоей яркой, привлекательной идеей. В указанных условиях задача индустриализации и модернизации страны решается не виданными прежде темпами. Однако у этого варианта развития есть и своя оборотная сторона. Это, во-первых, слишком высокая цена, которую обществу приходится уплатить за создание тоталитарной системы и ускоренную модернизацию, - в нашем случае цена эта измерялась многими миллионами растоптанных человеческих жизней. Во-вторых, у "мобилизационной экономики" - короткое дыхание, что уже в 20-е годы с большой точностью предвидели некоторые трезвые умы.
В резолюции ХУ съезда партии "О директивах по составлению пятилетнего плана развития народного хозяйства" (в которой виден почерк Бухарина) читаем: "В вопросе о темпе развития необходимо иметь в виду крайнюю сложность задачи. Здесь следует исходить не из максимума темпа развития на ближайший год или несколько лет, а из того соотношения элементов народного хозяйства, которое обеспечивало бы ДЛИТЕЛЬНО наиболее быстрый темп развития. С этой точки зрения нужно решительно раз и навсегда осудить оппозиционный лозунг повышения цен (на продукцию промышленности. - Ю.Б.): этот лозунг не только привел бы к бюрократическому перерождению и монополистическому загниванию промышленности, не только ударил бы по потребителю и, в первую очередь, по рабочему классу и бедноте города и деревни... он через некоторое время дал бы резкое снижение темпов развития, сузив внутренний рынок, подорвав сельскохозяйственную базу промышленности и застопорив технический прогрессв индустрии" (ХУ съезд ВКП(б). Стенографический отчет, т. 2. М., 1962, с. 1443).
Эти пророчества, как известно, оправдаются с лихвой. За начальным рывком первых "сталинских пятилеток" с неизбежностью последует прогрессирующее снижение темпов роста. То, что в краткосрочном плане дало бурное ускорение экономического развития, в долгосрочном вызвало существенное, а затем и катастрофическое его замедление, перешедшее в безвылазный застой.
Спорят: был ли состоявшийся тоталитарный выход из нэпа - со всем, что он дал стране и что у нее отнял, - неотвратимым, единственно возможным. Широко распространена точка зрения, согласно которой рассуждать о каких-то иных путях исторического развития бессмысленно: раз таков был ход событий, значит в предложенных обстоятельствах ничего другого и быть не могло - как бы ни оценивать случившееся, считать ли его благом для страны или, напротив, величайшим злом. На таком представлении строится как апология сталинизма, так и его наиболее радикальная критика, прямиком выводящая сталинский социализм из Октябрьской революции и всей последующей советской истории.
Среди тех, кто оспаривает такой взгляд, - упоминавшийся американский историк Стивен Коэн: "Как нет железной исторической необходимости, не существует и таких ситуаций, которым не было бы исторических альтернатив. Поэтому без изучения нереализовавшихся альтернатив не может быть ни полного представления о прошлом, ни верного объяснения исторических событий" ("Переосмысливая советский опыт", с. 79).
В соответствии с этой бесспорной, на мой взгляд, посылкой автор высказывает уверенность, что альтернатива сталинской "революции сверху" существовала и заключалась она не в чем ином, как в продолжении экономической политики 20-х годов. Его положительный герой - Бухарин, который "выступал за эволюционную политику, которая позволила бы крестьянскому большинству и частному сектору процветать и "врастать в социализм" через рыночные отношения"(там же, с. 85). "Все эти возможности не выходили за рамки параметров НЭПа", - подчеркивает С.Коэн (с. 94), настаивая на жизнеспособности и перспективности "нэповской альтернативы", - и в таком убеждении он также не одинок.
Спор длится уже несколько десятилетий, однако не может прийти ни к какому итогу: каждая из названных позиций имеет определенный резон, и в то же время обе они по-своему уязвимы, ибо каждая на свой лад предлагает упрощенное, облегченное решение весьма сложной проблемы. Если сказать совсем коротко, слабость первой позиции заключается прежде всего в том, что ее сторонники, прочерчивая прямую линию от Октября к тоталитаризму 30-х годов, по существу "теряют" нэп, то есть либо вовсе упускают его из виду, либо преуменьшают исключительное своеобразие этого периода советской истории. В свою очередь, их оппоненты точно так же "теряют" те органические пороки реализовавшейся версии нэпа, о которых говорилось выше, в результате чего в той или иной степени прикрашивают, идеализируют последнюю. Отсюда - необходимость увидеть проблему в каком-то ином ракурсе. Я полагаю, что теория конвергенции и в данном случае способна нас выручить.
Если верно определение общественного устройства периода нэпа как смешанного, доконвергентно-конвергентного типа общества и если мысленно продлить его существование за пределы 20-х годов, то ему, по логике вещей, должны были противостоять не одна, а две - полярные по отношению друг к другу, но в одинаковой мере однородные - общественные структуры: целиком доконвергентная - с одной стороны, последовательно конвергентная - с другой. Всего же их оказывается три (подчеркиваю: не два, а три), принципиально возможных альтернативных варианта развития: "левый", реализовавшийся в нашей истории и два гипотетических, мыслимых лишь теоретически, а именно, "средний", который представлял бы собой прямое продолжение генеральной линии 20-х годов, и "правый", значительно более радикальный по сравнению со знакомой нам моделью нэпа. Наличие этих трех вариантов - для краткости их можно обозначить, соответственно, как "антинэп", "продленный нэп" и "ультранэп" - целиком меняет всю картину. Кстати, тут есть перекличка с ситуацией "трех Лениных", и она, как увидим, не случайна.
Какие исторические перспективы мог иметь каждый из указанных путей развития? Применительно к сталинско-брежневскому :антинэпу" перспектива общеизвестна и еще раз очерчена выше. Проблему представляют гипотетические "продолжения" нэпа - как в его прежнем, так и в радикально трансформированном виде.
С 60-х годов в нашей исторической публицистике (в частности, в некоторых работах О.Лациса) начинает пробиваться крамольная мысль, что если бы курс ХУ съезда на разностороннее и пропорциональное развитие народного хозяйства, едва будучи провозглашен, тут же не был отброшен; если бы был выдержан заданный в 20-е годы умеренно-быстрый темп индустриализации и коллективизации, с соблюдением принципа добровольности при организации колхозов и с сохранением достигнутого уровня жизни основных слоев населения, - то даже с точки зрения темпов промышленного строительства и наращивания обороноспособности было бы гораздо лучше. Проигрыш в скорости на старте предвоенного десятилетия был бы возмещен выигрышем на финише.
Рассматривая ситуацию под несколько иным углом зрения, С.Коэн солидаризируется с мнением Р.Медведева, что, окажись во главе партии Бухарин, "не было бы ни коллективизации в ее сталинской форме, ни террора 30-40-х годов" (С.Коэн. Осмысливая советский опыт, с. 93).
В целом указанная группа авторов придерживается той точки зрения, что продление жизни нэпу в его сложившейся форме и более плавный переход от нее к социализму не только избавили бы советский народ от "эксцессов" сталинщины, но пошли бы на пользу и самому социализму, который в таком случае был бы в той или иной мере освобожден от тоталитарных пороков.
Все это выглядит достаточно убедительным. Но если с преимуществами "продленного нэпа" дело как будто ясное, то сам он, тем не менее, сплошная неясность.
Неясно, прежде всего, каким образом он мог бы разрешить те коренные противоречия, от которых прежде никак не умел отбиться. Между тем с течением времени они нарастали и найти от них лекарства становилось все труднее.
Неясен, далее, вопрос о средствах. Ведь, согласно официальной идеологии, нэп - не самоцель, он лишь необходимая ступень на пути к социализму. Да, насильственная коллективизация - это плохо. Но если к осени 1929 г. всеми формами артельного труда было охвачено менее 4 процентов крестьянских хозяйств, то на чем могла основываться уверенность, что основная масса крестьянства вдруг ни с того ни с сего повалит в колхозы, не загоняемая туда ни угрозой раскулачивания, ни разорительными налогами? В одном из своих писем (1953 г.) Александр Твардовский, хорошо знавший русскую деревню, высккзался в том смысле, что если бы не нажим со стороны государства, она воздерживалась бы от "коммунии" "еще этак лет 200-300". Раз так, то не значит ли это, что и "социалистическое накопление" в необходимых для широкомасштабной индустриализации объемах могло бы сформироваться не раньше?
То же и с частным капиталом. Что с ним было делать? Экспроприировать? Но это был бы "военно-коммунистический", а не нэповский способ решения проблемы. Бухарин надеялся, что со временем кулак "врастет в социализм". Но если понимать под социализмом бесклассовое общество, то по логике вещей исчезновение кулака (как и нэпмана в городе) должно было бы стать скорее условием формирования такого общества, нежели его следствием. И насколько марксистским будет такой социализм, если кулак, то есть, по определению, эксплуататор, сможет мирно в него врасти? И как - не на словах, а реально, практически - совместить две задачи: "вытеснение" частника и его "врастание" туда, откуда его "вытесняют"?
Неясно и то, каким, конкретно, способом будут "преодолеваться" рыночные отношения, если не возвращаться на дорожку, которая однажды уже завела страну в "военнокоммунистический" тупик.
В свою очередь, непроясненность средств в немалой мере объяснялась и неотчетливостью самих целей, во имя которых имело бы смысл "продление" нэпа. Говорили: :социализм", - но что тут конкретно имелось в виду? Какая организационная модель, какая и каким образом функционирующая институциональная структура? Примерно та же, которую строил Сталин, только без присущих ей "недостатков"? Замечательно. Но не напоминало ли это мечтания гоголевской Агафьи Тихоновны об идеальном женихе, собравшем в себе достоинства нескольких реальных? Ведь плох или хорош был тоталитарный социализм, он представлял собой внутренне логичную СИСТЕМУ, в основе которой лежал единый принцип, пронизывавший ее с головы до пят, соединявший все ее плюсы и минусы в нерасторжимое целое. Те, кому она не нравилась, должны были бы противопоставить ей не набор добрых пожеланий, а систему же, базирующуюся на совершенно других принципах, однако столь же целостную. Нэповская модель, уже в силу своей "смешанности", этому критерию никак не удовлетворяла: сотканная из противоречий, заложенных в самое ее основание, она не могла быть ни единой, ни прочной. Тогда какая же еще? Каким способом решающая проблемы экономической эффективности и политической свободы?
Все подобные вопросы оставались без удовлетворительных ответов. Не очевидно ли, что при такой туманности целей и средств реализовавшаяся версия нэпа при любом "продлении" была не в силах нащупать свой путь модернизации, принципиально отличный от сталинского, и обречена была чуть раньше или чуть позднее соскользнуть все в тот же тоталитаризм, в лучшем случае менее людоедский?
Переходим к последнему из трех альтернативных вариантов посленэповского развития.
Мы видели, какой роковой для судьбы нэпа результат имело теоретическое заблуждение Ленина - представление о нэпе как о ступени к социализму, этапе его строительства, включавшем ограниченный допуск частного капитала лишь в качестве неизбежного зла, временного СРЕДСТВА для достижения иной, высшей цели. Положенное в основу первичной, осуществленной модели нэпа, это представление не только в решающей мере предопределило ее противоречивость и недолговечность, но тем самым в конечном счете подготовило почву для сталинской "революции сверху". В этом смысле можно сказать, что не только Ленин Октября, но и Ленин 1921-1922 гг. несет определенную долю политической ответственности за будущий тоталитарный социализм.
Теперь нам предстоит выяснить, куда вела начатая Лениным и запечатленная в его последних работах "коренная перемена всей точки зрения на социализм": идея принципиальной совместимости социализма с "частным интересом", рынком, капитализмом, охлаждение к дальнейшим преобразованиям в общественном строе, фактическое отождествление социализма с нэпом, а "строительства социализма" - с повышением уровня "цивилизованности", "культурничеством", "мирной организационной "культурной" работой".
Для того, чтобы это понять, попробуем представить себе ход событий, противоположный той ломке нэпа, которую предпринял Сталин, зато максимально соответствующий ленинскому лозунгу "не ЛОМАТЬ старого общественно-экономического уклада, торговли, мелкого предпринимательства, капитализма, а ОЖИВЛЯТЬ торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм". Что получилось бы, если бы в поисках разрешения нэповских противоречий страна пошла именно таким путем, притом вполне последовательно и твердо, следуя изначальному вектору нэпа, но свободно "выходя за рамки" его прежних "параметров", без какого-либо внимания запретительным знакам, расставленным идеологией не только октябрьского, но даже и нэповского (условно говоря, бухаринского) большевизма?
По прошествии некоторого времени социально-экономические результаты такого развития могли бы выглядеть примерно так.
Вместо ограниченного "коммерческого расчета" - полная хозяйственная самостоятельность не только трестов, но и входящих в них отдельных предприятий, при столь же полной их ответственности за результаты своей деятельности. То же и в отношении синдикатов; все свои многообразные операции с клиентами они совершают на взаимовыгодной основе.
Коренные изменения в отношениях собственности. На абсолютно равных правах существуют все ее формы: коллективная (в том числе кооперативная), частная (в том числе акционерная), государственная, смешанная (в том числе концессионная).
В целях создания эффективного, то есть ответственного, собственника-хозяина предприятия большинства отраслей промышленности, как правило, переданы в собственность их трудовых коллективов, которые - непосредственно (на мелких предприятиях) или через своих выборных представителей и подотчетных им администраторов - самостоятельно распоряжаются как имуществом предприятия, так и производимой им продукцией. Поскольку рентабельность предприятия и личные доходы его работников находятся в прямой зависимости от уровня производительности труда, здесь нет необходимости поднимать ее ни приказом, ни агитацией: она и без того является предметом заботы всех членов трудового коллектива.
Сильно вырос частный сектор. Если в условиях реализовавшейся модели нэпа частный капитал и частное производство товаров и услуг были только "допущены" -временно, со всякого рода ограничениями и с перспективой грядущего "вытеснения", - то здесь они полноправные участники хозяйственной жизни. Одним из источников формирования частного сектора стала гораздо более широкая, чем в 20-е годы, продажа в частные руки малорентабельных государственных и кооперативных предприятий. Однако главный источник - и это прямое развитие именно нэповских начал - снятие каких бы то ни было ограничений с малого предпринимательства, неуклонно проводимая политика его "оживления" и поддержки.
В 20-е годы много говорили о концессиях, питали немалые надежды на них, но не смогли придать этому делу сколько-нибудь значительный масштаб - в значительной мере из-за недальновидного, продиктованного в основном идеологическими соображениями непризнания "царских" долгов иностранным государствам. Между тем при каком-то минимуме доброй воли к поиску компромиссных, взаимоприемлемых решений (рассрочка, расплата товарами, переоформление долговых обязательств в акции тех же концессионных предприятий и т.п.) можно было бы рассчитывать на весьма серьезный приток инвестиций. В условиях "ультранэпа" смешанная форма собственности, будучи свободна от прежних идеологических ограничений, могла бы получить широкое распространение. Что касается собственно государственного сектора, то в нем в таком случае остались бы только базовые отрасли народного хозяйства, от которых в решающей мере зависит состояние экономики в целом: добыча, первичная переработка и экспорт полезных ископаемых, производство и передача электроэнергии, железные дороги, связь и некоторые другие.
Основным принципом "ультранэпа" должен был бы стать полный простор развитию как либеральной, так и социалистической (социал-демократической) тенденции, корни которых заложены в идее нэпа, в требованиях Ленина, с одной стороны, "оживлять капитализм", а с другой - "все, что есть в литературе и опыте западноевропейских стран в защиту трудящихся, взять непременно". Взаимодополняя друг друга, а вместе с тем находясь в постоянном споре, эти два начала в совокупности могли бы образовать такую систему противовесов, которая придала бы рассматриваемому типу общества устойчивость и одновременно высокую степень динамизма.
В первые годы советской власти в социальной политике большевиков господствовал классовый принцип, в жертву которому без колебания приносились любые другие, в том числе экономические, соображения. В период нэпа были сделаны первые шаги к тому, чтобы вместо нескончаемой "помощи бедняку" за счет ущемления "кулака" поддержать "старательного крестьянина" - независимо от его принадлежности к той или иной имущественной группе, участия в кооперации, отношения к власти и т.п. . "Ультранэп" мог бы пойти в том же направлении намного дальше, полностью отказавшись от классовых предпочтений, а имея в виду общество в целом (развитая и продуманная система социальной защиты, активная государственная политика доходов и столь же активная деятельность профсоюзов).
Уменьшение массива государственной собственности не могло бы не повлечь за собой крупных изменений в формах и методах государственного управления народным хозяйством (замена администрирования более сложными, в основном экономическими рычагами). При этом характер самого государства в условиях "ультранэпа" был бы совсем не тот, как в 20-е годы. Суть перемен можно сформулировать очень кратко: переход от диктатуры к демократии.
В годы "военного коммунизма" диктатура была всеобъемлющей. Нэп несколько смягчил ее применительно к политико-идеологической сфере и резко - хотя и непоследовательно, с откатами назад - уменьшил ее воздействие на экономику. Возникли предпосылки для дальнейшего движения в том же направлении. Как заметил А.Д.Сахаров, "можно предполагать, что именно нэп мог бы явиться базисом плюралистичнского развития нашего общества" (статья "Неизбежность перестройки" в сб. "Иного не дано". М., 1988, с. 122). Увы, в рамках известной нам модели нэпа такая возможность не была осуществлена, и только наш гипотетический "ультранэп" способен был бы сделать в этом отношении решительный шаг вперед.
Логика такова: по мере роста частного капитала и хозяйственной самостоятельности крестьянства им все труднее было бы мириться со своей гражданской неполноправностью и отсутствием собственного политического представительства, как бы вернувшими Россию на многие десятилетия назад. Если исключить меры подавления и устрашения, - а ведь мы в порядке мысленного эксперимента рассматриваем "либеральный", ненасильственный вариант выхода за рамки нэпа, - то на какой-то стадии своего развития указанное противоречие не могло не разрешиться итогом, противоположным сталинскому: многопартийностью, идейным плюрализмом, свободой печати и т.п. - словом, демократией.
Для революции, отвергнувшей с порога все демократические институты и нормы, это был бы результат, конечно, сенсационный, а для Ленина - наиболее удаленный от круга идей его "завещания". Вместе с тем он не заключал бы в себе ничего неожиданного: в той же мере, в какой тотально огосударствленной экономике естественно иметь своим политическим выражением тоталитарную диктатуру, именно демократия представляет собой наиболее адекватный государственно-политический эквивалент свободной рыночной экономики.
Вот примерно так или как-нибудь в этом роде могли бы выглядеть контуры системы, действительно альтернативной и противоположной тоталитарному социализму Сталина. Мы окрестили ее "ультранэпом". Но теперь можно и освободиться от столь экзотического наименования. Ибо, присмотревшись к данной общественной модели, мы без труда узнаем в ней то, что на современном языке называется "демократическим (рыночным) социализмом", или "социализмом с человеческим лицом", или, с несколько иной акцентировкой, "народным капитализмом", "социал-капитализмом" и т.п., - все это лишь разные обозначения одного и того же явления.
Получается, таким образом, что между ленинским "завещанием" и идеей плюралистического социализма существует некая связь. Ее не следует преувеличивать, например, объявлять Ленина автором этой идеи - подобно тому, как его называют автором нэпа. Там он действительно автор, здесь не более чем предтеча. Но он открыл, нащупал самую суть того, на чем полвека спустя сложится концепция "социализма с человеческим лицом", - переосмыслил взаимоотношения между социализмом и капитализмом, указал на их принципиальную совместимость. Это была, конечно, лишь завязь новой, постмарксистской системы социально-философских взглядов, ее исток, ее первичный набросок, которому недоставало целого ряда важнейших элементов, да и многие другие только намечены. Но и это уже было колоссально много. Поставленная в такую связь, оригинальность идей позднего Ленина обнаруживает чрезвычайно широкий и перспективный исторический смысл.

13
Тоталитарный (доконвергентный) или демократический (плюралистический, конвергентный) социализм - главная дилемма всей нашей истории после 1917 года. Да, в сущности, и единственно реальная. На протяжении этих восьми десятков лет не раз поднимались панические разговоры то о "реставрации капитализма", то о "реставрации социализма", или, со знаком "плюс", о возвращении в ту "Россию, которую мы потеряли" либо в то счастливое время, когда зарплату и пенсии плптили исправно. Но уже после аграрной реформы 1918 г. (раздела помещичьих и передела "кулацких" земель) возврат в дооктябрьскую действительность стал практически невозможен, после гражданской войны - тем более. Примерно так же сегодня обстоит дело с угрозой реанимации социализма, которой политические жулики пугают дураков: дескать, "голосуй или проиграешь", придет Зюганов, отменит приватизацию и пересажает всех в лагеря. Слава богу, Зюганов не настолько глуп (и слишком "встроен в систему"), чтобы вынашивать подобные самоубийственные планы, да если бы они и возникли, вероятность их осуществления была бы равна возвращению волжской воды из Каспийского моря в озеро Селигер. Поэтому, когда мы слышим от наших ли политологов или из уст западных политиков и дипломатов, - что перед Россией два пути: назад, в советское прошлое, или вперед, следуя "курсу реформ", - можно сразу выключать телевизор, ибо ничего более бессодержательного, чем такие речи, ничего более далекого от реального исторического выбора наших дней просто невозможно придумать.
Точно так же на протяжении всего этого восьмидесятилетия не было у нас и сейчас не существует выбора: социализм или капитализм. Оптимизм, которым по поводу якобы начавшегося у нас перехода к капитализму были преисполнены многие наши политики, экономисты, журналисты (назову хотя бы Е.Гайдара, Л.Пияшеву, А.Стреляного, Л.Тимофеева) к настоящему времени, похоже, выветрился. Ошибка этих людей заключалась прежде всего в том, что они не поставили перед собой вопроса, о каком капитализме толкуют. Если о старом, доконвергентном (а именно это вроде бы вытекало из частых ссылок на "период первоначального накопления"), то подобное направление мыслей - не более как реакционная утопия, ибо мир ушел от такого состояния давно и безвозвратно. Если же имеется в виду современный конвергентный капитализм ("капитализм с человеческим лицом", по удачному выражению А.Д.Сахарова), то ничего от такого капитализма в нынешней России нет и в помине, да и вектор "курса реформ" обращен в действительности совсем в другую сторону (достаточно вспомнить столь популярные до недавнего времени насмешки над понятием социальной справедливости).
После этого небольшого отступления можно вернуться к вышеуказанной дилемме, заранее оговорившись, что необходимость вести разговор в сослагательном наклонении, сопоставлять с действительным возможное, разумеется, снижает значимость результата. Однако тут уж ничего не поделаешь, и если не упускать этого обстоятельства из виду, то и чисто умозрительное рассуждение, надеюсь, не покажется читателю праздным.
Основная проблема может быть сформулирована так: почему, обнаружив коренные и неустранимые слабости нэпа, страна пошла от него налево, а не направо, к тоталитарному социализму, а не к тому, что много позднее будет названо "социализмом (или капитализмом) с человеческим лицом"? Потому ли, что первый выглядел более привлекательным, а путь к нему менее тернистым? Вполне очевидно, что нет. Замещение нэпа тоталитарным строем не могло происходить иначе, как насильственно, в форме резкого слома нэповских норм и структур. В свою очередь, демократический строй мог возникнуть лишь в ходе более или менее длительного эволюционного процесса, содержанием которого должно было стать дальнейшее расширение тех же норм, обретение нэповскими структурами все новых степеней свободы. Да что говорить! Уже методы "коллективизации" достаточно внятно сказали миллионам людей, что от нового курса им не приходится ждать для себя ничего хорошего. Тогда почему же?
Если не считать ссылок на злую волю Сталина (объяснение явно недостаточное), то в обширнейшей отечественной и зарубежной литературе, затрагивающей данную тему, чаще всего повторяются два ответа. Первый: это было необходимо в интересах модернизации страны. Второй: заставила надвигавшаяся война.
Оба эти ответа представляются малоубедительными, но ввиду их важности для нашего исторического сознания от них нельзя просто отмахнуться.
Итак, существовал ли для СССР начала 30-х годов другой, отличный от сталинского эффективный вариант "догоняющего развития"? В рамках традиционного нэпа, то и дело вынужденного спотыкаться о многочисленные идеологические "табу", очевидно, нет. А для нашего гипотетического социал-капитализма? Мог ли он провести модернизацию каким-то совершенно другим путем и, таким образом, совсем по-другому, по-своему обеспечить себе жизнеспособность, а стране интенсивный и устойчивый прогресс? Выяснение этого вопроса нынче существенно облегчено богатством мирового опыта в области "догоняющего развития". Примером теоретического обобщения этого опыта может служить статья В.Г.Хороса в коллективном сборнике "Осмысливая мировой капитализм" (М., 1997). Автор подробно излагает и комментирует взгляды немецкого ученого Дитера Сенгааса, предложившего развернутую классификацию различных путей модернизации, к настоящему времени опробованных человечеством.
Среди многих других мы находим в ней и ту модель, которую использовал в 30-е годы Сталин. Д.Сенгаас относит ее к "разъединительным" типам развития, особенностями которых являются "государственное субсидирование тяжелой промышленности, машиностроения, инфраструктуры... длительная закрытость для конкуренции извне, политический авторитаризм" (с. 83). Однако, хотя этот вариант возможен и в известной мере результативен, никакой предопределенности именно такого выбора для "периферийных", аграрных стран, по убеждению ученого, не существует. Особое внимание он уделяет как раз опыту государств, которые избрали принципиально иной путь модернизации: последовали принципу "не ломать, а оживлять", взяли за основу существующий уклад и структуру национального хозяйства и постарались его осовременить, интенсифицировать. К числу таких стран, сознательно сделавших приоритетным, первоочередным развитие сельского хозяйства и аграрно-сырьевой экспорт, принадлежали, например, в последней трети Х1Х века Дания и Новая Зеландия, позднее - Австралия, Канада.
Д.Сенгаас выявляет - в том числе и на их примере - "некоторые общие закономерности преодоления периферийности. Сюда входят необходимость аграрной модернизации как базы индустриализации (зависимость, обратная той, какую Сталин и его пропагандистский аппарат объявляли единственно возможной. - Ю.Б.)... более равномерное перераспределение национальных ресурсов и доходов (это тоже совсем не по Сталину, скорее по Бухарину. - Ю.Б.), расширение внутреннего рынка (а не его сужение, как это было у нас, особенно в первой половине 30-х годов. - Ю.Б.), стимулирующую (а не командно-запретительную. - Ю.Б.) роль государства..." (с. 94-95). При этом, подчеркивает В.Г.Хорос, "успех в преодолении периферийности во многом определяется тем, насколько естественно, последовательно и в правильном направлении будут сцепляться друг с другом звенья цепочки развития: аграрная модернизация - рост индустрии вокруг потребностей аграрного сектора - развитие производства товаров массового спроса - создание производства средств производства и т.д."(с. 95).
Отметим: создание производства средств производства выступает здесь как завершающее звено "цепочки развития", а не ее начало, подход, опять-таки обратный сталинскому.
Был ли такой подход применим у нас, в условиях "России нэповской"? Я полагаю, нет никаких причин отрицать такую возможность. Тем более, что она уже начала было реализоваться. Начиная со столыпинской реформы, а затем - еще тверже - с переходом к нэпу Россия уже, казалось, определилась в своем выборе именно такой "цепочки развития", где исходным звеном должно было послужить оживление сельского хозяйства. Вспомним ленинское "начать с крестьянина" и вытекавший отсюда курс на удовлетворение в первую очередь потребностей крестьянского хозяйства, на повышение его покупательной способности и производительной силы. Вспомним бухаринское "Обогащайтесь!" (1925), в авторской расшифровке звучавшее так: "Наша политика по отношению к деревне должна развиваться в таком направлении, чтобы раздвигались и отчасти уничтожались ограничения, тормозящие рост зажиточного и кулацкого хозяйства. Крестьянам, всем крестьянам надо сказать: обогащайтесь, развивайте свое хозяйство и не беспокойтесь, что вас прижмут"(цит. по кн: Дмитрий Волкогонов. Ленин. Политический портрет, кн. 2. М., 1994, с. 92). Вспомним и такое характерное для 20-х годов явление, как журнал для "старательного крестьянина" "Сам себе агроном".
Надо было идти в том же направлении дальше и дальше, стимулируя расширение запашки, повышение культуры земледелия и животноводства. Надо было во что бы то ни стало добиваться увеличения товарности сельского хозяйства, в том числе его экспортных возможностей. Такие возможности существовали, в особенности по традиционным статьям, где у российского экспорта почти не было конкурентов (лен, шерсть, кожа, рожь, ценные породы рыбы и др.). Кроме того, почти неисчерпаемым источником экспортных возможностей страны могли стать ее уникальные лесные богатства (как стали они, показывает Д.Сенгаас, золотым дном для маленькой, бедной другими природными ресурсами Финляндии). С бурным прогрессом автомобилестроения в развитых странах нарастало экспортное значение бакинской, грозненской, майкопской нефти.
В свою очередь, расширение вывоза, достигаемое на первых порах без значительных капиталовложений, могло бы послужить существенному увеличению импорта улучшенных сельскохозяйственных орудий и машин, что в сочетании с постепенным развитием собственных импортозамещающих производств обеспечило бы нлвый виток интенсификации в аграрном секторе. А если бы при всем том во внутриэкономическом плане своевременно предпринимались те меры к повышению эффективности народного хозяйства, о которых говорилось раньше, то едва ли можно сомневаться, что в рамках аграрно-экспортного варианта развития государство смогло бы постепенно, но сравнительно скоро аккумулировать достаточно средств и на создание современной тяжелой индустрии.
Разумеется, и такой путь преодоления многовековой российской отсталости отнюдь не был бы усыпан розами. Скорее всего, он был бы гораздо труднее, чем для многих других стран, пошедших сходной дорогой, - примерно настолько труднее, насколько по степени "цивилизованности" русский крестьянин в массе своей уступал канадскому, австралийскому или новозеландскому фермеру-переселенцу. Равным образом не следует представлять себе движение по этому пути как бестревожное и бесконфликтное. Оно не могло быть таким хотя бы потому, что на первых порах "открытие шлюзов", предоставление полной свободы частному капиталу должно было существенно увеличить имущественное неравенство различных групп населения, создавая новые очаги социальной напряженности. Да и в дальнейшем, когда конвергентная общественная система успела бы полностью сформироваться, ее нельзя рисовать в виде какой-то идиллии, как вовсе не идилличен и современный западный мир. Освободившись от противоречий, возникших на почве нэпа, она неизбежно столкнулась бы с какими-то другими, может быть, не менее острыми. Преимущество ее нужно видеть не в отсутствии противоречий и конфликтов, а в выработке эффективных механизмов их разрешения, что доступно только демократии, в способности к постоянному саморегулированию и эволюционному саморазвитию.
Итак, ни сталинская "коллективизация" с помощью "раскулачивания", ни индустриализация, проведенная частью силами заключенных, частью - вчерашних крестьян, бежавших от колхозов в бараки и землянки "великих строек", не имеют даже того оправдания, что это был единственный шанс "догнать и перегнать". Модернизацию страны можно было совершить не тем худшим, варварски жестоким и в конечном счете исторически бесперспективным способом, который применил Сталин, а совсем, совсем по-иному. Да, конечно, от народа это потребовало бы большого труда, от общества - высокой активности и сосредоточенности на ясно понимаемой национальной задаче, а от правительства - тщательно разработанной экономической стратегии и высокой точности управленческих решений. Но игра стоила свеч.
Второй, еще более популярный аргумент в пользу однобокой, но ускоренной индустриализации - близость второй мировой войны. К нему всегда прибегали штатные и добровольные защитники сталинизма, и от него их оппонентам (в том числе сторонникам идеи "продленного нэпа") в рамках принятых ими условий задачи довольно трудно было отбиться. Мол, чтобы обеспечить обороноспособность СССР, современную промышленность, прежде всего металлургическую и машиностроительную, приходилось создавать в предельно сжатые сроки. Тут нельзя было считаться ни с какими диспропорциями в народном хозяйстве, равно как и ни с какими жертвами, и единственным режимом, который этому вполне соответствовал, могла быть только безжалостная, железная диктатура. Противоположный вариант модернизации выводил к аналогичному уровню обороноспособности менее тяжкой, но значительно более дальней дорогой; прежде чем он был бы достигнут, страна уже оказалась бы под нацистским сапогом.
В подобных рассуждениях есть известный резон, но сказываются и две крупные логические ошибки. Во-первых, обороноспособность целиком отождествляется здесь с технической оснащенностью армии, во-вторых, сама война рассматривается как нечто фатально неизбежное, во всех отношениях жестко предопределенное - от состава противоборствующих сторон до сроков ее начала.
Между тем обороноспособность - это не только техника, но прежде всего люди - с их мыслями и чувствами, с их реальным отношением к той власти, что посылает их воевать. А оно в 30-е годы у разных социальных да и просто возрастных групп было, конечно, отнюдь не одинаковым, хотя эта разницы и не обнаруживалась открыто. Так, оптимистическое мироощущение городской и сельской молодежи, которой школа, рабфак, комсомол, а главное - сам размах строительства открыли беспрецедентные возможности роста, вероятно, далеко не совпадало с чувствами крестьянина, в памяти которого еще свежи были мрачные картины "великого перелома". Можно предположить, что если бы не это, то в начале войны немцев во многих деревнях не встречали бы как освободителей, а сдача наших солдат в плен не стала бы столь массовым явлением (до февраля 1942 г. около 4 миллионов). Точно так же, если бы не было "большого террора", лишившего страну сотен тысяч инженеров, ученых и других высококвалифицированных специалистов, задача перевода экономики на военные рельсы решалась бы гораздо проще. А если бы непосредственно перед войной не был вырублен практически весь советский генералитет, до командиров полков включительно, вследствие чего (как свидетельствуют известные работы А.Некрича, П.Григоренко и др.) Красная Армия встретила войну без опытных командных кадров, без военной доктрины, без разработанной стратегии и тактики, - она и с меньшим числом пушек и танков могла бы успешнее противостоять гитлеровскому нашествию. И не пережила бы, например, такого позора, как уничтожение на аэродромах в первые же часы войны 1200 самолетов, даже не успевших заправиться, чтобы подняться в воздух.
Все это, повторяю, во-первых. А во-вторых, если бы вместо тоталитарного строя, с его принципиальным изоляционизмом, постоянным противопоставлением себя всему остальному миру, в СССР установился бы демократический, социал-капиталистический строй, вся картина тогдашних международных отношений выглядела бы совершенно по-иному. Действенная система коллективной безопасности могла бы в таком случае сложиться еще в 30-е годы, антигитлеровская коалиция - намного раньше не только 1941-го, но и 1939 года, причем с участием Франции, Польши и других потенциальных жертв фашистской агрессии. При таком соотношении сил вторая мировая война либо была бы надолго отсрочена, либо - что вероятнее - не разразилась бы вовсе.
Изложенные соображения носят, понятно, сугубо гипотетический характер, конкретная историческая ситуация в любом случае определялась бы множеством неизвестных, сравнительная весомость которых не поддается сколько-нибудь точному учету. И все же, если на однк чашу весов положить преимущества ускоренной индустриализации и мобилизационные возможности диктатуры, а на другую - все вышеперечисленное, первая едва ли перетянет.
Так обстоит дело с предлагаемыми обоснованиями необходимости и неизбежности тоталитарного строя. Но если оба главных козыря, находящихся на руках у прежних и нынешних сталинистов, оказались битыми, то почему же обозначенная выше дилемма разрешилась таким, а не противоположным образом? Почему на месте нэпа у нас утвердился все-таки именно тоталитарный социализм (с адекватным его природе способом модернизации), а конвергентное общество и намного более благоприятный для народа, "щадящий" вариант "догоняющего развития" остались нереализованной (и даже не принимавшейся в расчет) возможностью?
Это очень важный вопрос, значение которого далеко выходит за хронологические и географические рамки нащей темы. Но ответить на него, в сущности, несложно: потому, что сделать иной выбор было просто НЕКОМУ.
Выбор, альтернатива есть всегда, пишет С.Коэн. Это верно. Но столь же верно и то, что не всегда есть те, кто видит возможность выбора и готов ею воспользоваться. Только половина проблемы исторического выбора состоит в уяснении того, из чего выбирать, между какими существующими альтернативами. Вторую половину составляет проблема субъекта выбора (как и любого социального действия вообще): объективная возможность того или иного развития событий должна претвориться в идею, исповедуемую неким кругом людей, в проблему, над которой они размышляют, в их убеждение, цель, программу.
У нашей общественной мысли есть один давний грех. Она чрезмерно любит вопрос "что делать?" Любит составлять всякого рода программы действий, но при этом слишком редко задается сопутствующим, не менее важным вопросом "КОМУ делать?" Кому эти программы адресованы? Кто всерьез, то есть исходя из собственных жизненных интересов, захочет, а захотев, сможет их исполнить? Между тем без этого обсуждать, "что делать" - пустое занятие.
Так что альтернативность - понятие более сложное, чем это можно вычитать из рассуждений американского историка. И вот что еще очень важно. В отличие, скажем, от покупателя в магазине, способного сделать свой выбор, даже если вокруг нет ни души, тот или иной путь исторического развития избирают, как правило, РАЗНЫЕ, спорящие между собой общественные силы - не меньше двух. Когда перед обществом лежат различные дороги и оно выбирает какую-либо из них, это обычно означает, что одна из таких сил возобладала над другой (или другими).
Так, в Новой Зеландии, пишет В.Г.Хорос, "победа на выборах либерально-прогрессивной партии над консерваторами открыла дорогу земельной реформе 1892 г." Сходное значение имела смена власти в Австралии, где "лейбористское правительство сумело осуществить долгосрочную программу аграрной модернизации" ("Осмысливая мировой капитализм", с. 88). Это нормальные, типические ситуации в современном мире: к подлинному выбору общество готово лишь тогда, когда оно плюралистично, то есть когда в нем имеется достаточно мощная ВТОРАЯ СИЛА.
Если бы в 20-е годы в СССР наряду с ВКП(б) она существовала - например, в виде влиятельной крестьянской партии или по-настоящему независимых профсоюзов, - вся перспектива развития страны могла быть совершенно иной. Вот тогда, наверняка, не было бы ни 30-го, ни 37-го года, тогда поворот к тоталитарному "антинэпу" был бы по меньшей мере сильно затруднен, а движение в сторону конвергентного социализма могло стать вполне реальным делом. К несчастью, "второй силы" не было ни тогда, ни много десятилетий спустя. Ее отсутствие и связанная с этим практическая безальтернативность нашего национального развития - едва ли не главное проклятие отечественной истории после октября 1917 года, не исключая и сегодняшний день с его бутафорской "многопартийностью".
Если с такой точки зрения мы подойдем к вопросу о том, почему у нас в 30-е годы возобладал тоталитарный, а не демократический строй, то ответ будет вполне элементарен: потому, что выбор делала единственная в стране организованная политическая сила - ВКП(б) (точнее, ее руководящий аппарат), а для нее никакое другое решение было попросту невозможно.
Большевики пришли к власти как наиболее радикальная часть той "второй силы", которая еще с 60-х годов Х1Х века стала формироваться в России, а в начале ХХ-го обнаружила себя созданием сразу нескольких оппозиционных партий. Но, захватив власть, Ленин и его соратники тут же сделали все возможное, чтобы истребить политических конкурентов (включая другие партии социалистической ориентации) и остаться единственной партией.
Да, в критических для себя обстоятельствах эта партия оказалась в силах - хоть и со скрежетом зубовным - отказаться от "военного коммунизма" в пользу нэпа (и то, напомню, лишь частично, только в экономической сфере). В 20-е годы она могла колебаться между левым (троцкистско-зиновьевским) и правым (бухаринско- сталинским) толкованиями своей генеральной линии. Наконец, на рубеже 20-х и 30-х она не без сомнений и без полного единодушия предпочла "антинэп" нэпу. Но эти узкоамплитудные колебания были пределом ее внутренних возможностей. Что касается социал-капитализма, то он находился где-то невероятно далеко за рамками ее идеологического диапазона, чуть ли не на другой планете.
В самом дкле, представим себе, что мы продвинулись несколько дальше того пункта, где остановились, мысленно проследив начальные этапы развития "ультранэпа". А остановились мы на том, что прогресс крестьянского хозяйства и рост частного капитала создали такую плюралистическую социально-экономическую среду, которая потребовала соответствующего ей политического выражения, а значит, и определенных изменений в государственном устройстве. Когда этот процесс успел бы зайти достаточно далеко, соотношение в экономике, да и в обществе в целом, элементов капитализма и социализма могло оказаться не в пользу последнего. Тогда вопрос должен был бы встать ребром: допущение капитализма (в качестве подспорья и "младшего партнера") или допущение его преобладания, "диктатура пролетариата" или демократия, однопартийность или многопартийность и т.п.? Дальше - больше. Рано или поздно это должно было бы привести и к такой постановке вопроса: "удержат ли большевики государственную власть" (любыми средствами и любой ценой) или же проявят готовность уступить ее каким-то другим политическим силам, если таковые окажутся для населения более привлекательными?
С точки зрения норм демократии в подобном итоге не было бы ничего аномального, тем паче катастрофического: в своих правах на внимание и доверие общества все партии абсолютно равны. Так что, пожалуйста, борись, пропагандируй и агитируй, докажи свое преимущество не кулаком, а убедительностью твоей правды. Однако как повела бы себя в такой ситуации партия, давно разучившаяся с кем-либо конкурировать и столь же давно привыкшая только "руководить", то есть повелевать? На сей счет не может быть двух мнений: если исходить из того, что эта партия и ее аппарат остались бы примерно теми же, какими были в 20-30-е годы, они с ужасом отшатнулись бы от демократической перспективы и в случае невозможности удержать власть иными средствами хлынули бы вслед за Сталиным, под крыло к диктатуре - хотя бы и со смертной тоской в глазах от предчувствия, чем это может кончиться для страны, для самой партии и для каждого ее члена лично.

14
Ну а Ленин? Как отнесся бы он к концепции "социал-капитализма" ("социализма с человеческим лицом"), возникни она в его воображении хотя бы с той мерой определенности и законченности, какую мы попытались ей придать? Скорее всего, и для самого позднего Ленина она оказалась бы по ряду позиций неприемлемой.
Не раз на протяжении своей политической биографии Ленин, самая недогматическая голова среди большевиков, переживал глубокие мировоззренческие сдвиги, далеко уходя от себя прежнего. Так было, например, после революции 1905 года, когда он новым взглядом посмотрел на русскую деревню, преодолев первоначальное, во многом схематическое, ученически-марксистское понимание таких важнейших тем, как крестьянство, народничество, развитие капитализма в России (об этом в свое время убедительно писал М.Я.Гефтер - "Новый мир", 1969, № 4). Но особенно радикальными превращениями отмечены его пооктябрьские годы, когда масштабы ответственности, тяжесть и неотложность решаемых задач в громадной степени ускорили и интенсифицировали его мыслительный процесс. Мы видели, сколь мало походил Ленин 1921-1922 гг. как на того, каким он был всего за несколько месяцев перед тем, в апогее "военного коммунизма", так и на того, каким явится перед читателем в своих последних статьях. Однако для того, чтобы довести "коренную перемену всей точки зрения на социализм" до принятия возможности мирной передачи большевиками государственной власти каким-либо другим политическим силам, ему пришлось бы словно родиться заново. Это уже было бы явно больше того, чего можно ждать от одного человека. Тем более от человека того времени, когда еще не заросли окопы первой мировой войны, а уже подступала вторая, когда общественная атмосфера была пропитана ненавистью, подозрительностью и страхом, отравлена миазмами шовинизма, нацизма. Весь "дух времени" этой еще в основном доконвергентной эпохи был таков, что если и не исключал начисто возможность подобной метаморфозы, то уж во всяком случае не благоприятствовал ей, не предъявлял на нее спроса.
Но Ленин интересует нас здесь не столько как человек, личность, сколько как воплощение определенных исторических тенденций. В этом отношении весьма содержательным представляется его сопоставление со Сталиным.
Среди множества суждений о соотношении этих деятелей господствуют две полярные точки зрения. Первая практически отождествляет Сталина с Лениным, вторая резко и однозначно противополагает их друг другу.
Первая в "культовые" времена выражалась формулой "Сталин - это Ленин сегодня". С 1953 г. она некоторое время заменялась более скромной - "великий продолжатель бессмертного дела Ленина", а после ХХ и особенно ХХ11 съезда ускромнена была еще больше. В 60-е годы культ Сталина все шире замещается в пропаганде культом Ленина, вызвав у тогдашних острословов ироническую перестановку "Ленин - это Сталин сегодня". Но тогда же в оппозиционном сознании происходит и неизмеримо более кардинальный переворот смыслов. В "Архипелаге Гулаге" тема "Сталин и Ленин" впервые с огромной силой звучит как мотив преемственности в злодействе: Сталин в этом отношении - порождение Ленина, различия между ними есть, но они не принципиальны, чудовищные преступления сталинщины коренятся в массовых насилиях и беззакониях ленинского периода советской истории. Когда четверть века спустя перестроечная "гласность" не только легализовала означенную трактовку, но и придала ей статус по меньшей мере полуофициальной, антибольшевистские сочинения современных авторов выглядели на фоне Солженицына уже не более чем скучным эпигонством. То, что в "Архипелаге" было открытием, прорывом, что требовало от писателя интеллектуального и гражданского мужества, у этих авторов стало банальностью, демонстрирующей лишь их умение держать нос по ветру.
Суть второй из упомянутых точек зрения может быть выражена названием одной из глав цитировавшейся книжки О.Лациса - "Сталин против Ленина". Ее приверженцы, напротив, акцентируют все то, что противопоставляет эти исторические фигуры. Что ж, и для такого противопоставления материала более чем достаточно, в том числе и в характерологическом, личностном плане. Ленин открывал, Сталин использовал. Ленин был сложен, ибо думал и искал, Сталин был прост и общепонятен: он то и дело хитрил, но всегда умел придать своим хитростям видимость элементарных и самоочевидных истин. В Ленине трезвость политика сочеталась с почти романтическим пафосом, устремленностью к тому, что что составляло его идеал, Сталин не знал увлечений, был всегда себе на уме и целиком "от мира сего"... Восходя к выступлениям первых отважных обличителей сталинизма из большевистской среды, таких, как Мартемьян Рютин и Федор Раскольников (не считая Троцкого), "противительная" трактовка дважды в нашей истории получала новые импульсы: в те же 60-е годы и при первых шагах перестройки. Сейчас она встречается сравнительно редко, обычно в форме утверждения, что на рубеже 20-х и 30-х годов в стране произошел контрреволюционный переворот, после которого строительство социализма пошло по ложному пути.
Какой из этих полярных позиций отдать предпочтение? Я полагаю, что в каждой из них есть своя доля правды и своя односторонность.
"Великий продолжатель"? Конечно. Ведь именно Сталин достроил ту систему, фундамент которой был заложен при Ленине - прежде всего сплошной национальзацией промышленности и устранением демократии. Вместе с тем Сталин уничтожил нэп, последнее детище Ленина, и на месте "диктатуры пролетариата" выстроил государство ненавистной Ленину бюрократии.
Преемник в эстафете насилия - "красного террора", арестов политических противников, бессудных расстрелов и т.п.? Несомненно. Вместе с тем жестокость в условиях той "колошматины и смертоубоины" (Б.Пастернак), какой была гражданская война, когда власть большевиков не раз висела на волоске, и такая же жестокость в мирное время, безжалостность военачальника и садизм палача - все-таки не одно и то же. "Я согласен с высказыванием Бердяева, - замечает А.Д.Сахаров, - что исходный импульс Ульянова - и большинства других деятелей революции - был человеческий, нравственный. Логика борьбы, трагические повороты истории сделали их действия и их самих такими, какими они стали" (Воспоминания, т. 1, с. 56). К Сталину это можно отнести лишь отчасти и с большой натяжкой.
Наоборот: политический антипод Ленина, самый страшный из врагов революции? Опять-таки неоспоримо и это: достаточно взглянуть в энциклопедиях на год смерти почти всех сколько-нибудь видных большевиков и командиров гражданской войны - 1937, 1938, - и можно, кажется, ни о чем больше не спрашивать. Вместе с тем... и мы заново пойдем по тому же кругу.
Тогда, может быть, следует рассматривать представленные точки зрения как взаимодополняющие и, так сказать, синтезировать их, беря от каждой лишь ее сильную сторону? Что ж, попробуйте дополнить огонь водою... Думается, однако, что вышеизложенное избавляет нас от подобных бесполезных попыток.
Обратим внимание: при полной своей противоположности все названные позиции исходят из презумпции "единого" Ленина. Если ввести в "условие задачи" тезис о "трех Лениных", если видеть в Ленине основателя двух различных общественных устройств и предтечу третьего, принципиально отличного не только от первого, но и от второго, проблема "Ленин и Сталин" приобретает совершенно иной вид.
Действительно, спросим себя: "великий продолжатель", преемник в насилии - с каким, с которым Лениным соотносятся подобные определения Сталина? Ответ очевиден: исключительно или в основном с Лениным Октября, гражданской войны и "военного коммунизма". К Ленину - автору нэпа все это не имеет почти никакого отношения, а к Ленину периода "завещания" - просто никакого.
Если исключить 20-е годы, когда Сталин лишь карабкался на вершину власти и, таким образом, еще не стал вполне самим собою, то с учетом многосторонности Октября и "трехэтапности" исторической роли Ленина объективное отношение Сталина к революции и к Ленину можно охарактеризовать так.
Сталин довел до логического завершения и полного осуществления антикапиталистическую (то есть антирыночную и антидемократическую) направленность октябрьского переворота. Построенная им тоталитарная система явилась естественным продолжением и упорядочением как диктаторского режима, установленного большевиками с первых дней своей власти, так и экономики "военного коммунизма". Сталинский "большой террор" возродил идеологию и во много раз расширил практику массового насилия, изначально свойственного большевистскому режиму. Поскольку ведущую роль в построении такого режима и руководстве им сыграл Ленин, Сталин - его порождение и продолжение, его гипертрофированный политический двойник. В этом смысле он действительно "верный ленинец" и никакого "контрреволюционного переворота" не совершал. Наоборот, сталинская "революция сверху" явилась закономерным продолжением и завершением социалистической революции в России.
С другой стороны, Октябрьская революция не была одномерным явлением. Диктатура и насилие, - объектом которого с первых же дней стали отнюдь не только прежние господствующие классы (вспомним хотя бы судьбу всенародно избранного Учредительного собрания), - противоречиво сочетались в ней с подъемом активности и самодеятельности масс, поощряемой теми же большевиками, тем же Лениным, в чьих выступлениях и до и во время гражданской войны это - один из наиболее постоянных мотивов. По отношению к данной - "выпрямляющей" (если воспользоваться выражением Глеба Успенского), самодеятельной, народной - стороне революции Сталин - полнейшая ее противоположность. Революцию в этой ее ипостаси он не продолжил, а растоптал, целенаправленно уничтожив и всех, кто совершал и защищал ее особенно рьяно.
Что касается нэпа и нэповского Ленина, не говоря уже о Ленине "завещания" и обо всем, что логически вытекало из "коренной перемены всей точки зрения нашей на социализм", то тут Сталин и Ленин в теоретическом плане антиподы, а в политическом - просто враги. Если бы ленинский инсульт вовремя не пришел Сталину на помощь и если бы хватило сил, он, без сомнения, уничтожил бы и Ленина. Когда впоследствии такой умысел приписывался Бухарину и другим обвиняемым на "больших процессах" 30-х годов, это было со стороны Сталина своего рода фрейдовской оговоркой, обнаружившей его собственные тайные мысли. Да, в сущности, такое убийство и было им совершено, только не физическое, а политическое, в форме игнорирования ленинского "завещания", утопления позднего Ленина в "раннем", а затем и превращения его в "безвредную икону", более того - в опору его трона. Сталин, попирающий своими сапогами гранит мавзолея, - выразительный и многозначимый художественный символ.
Объективно-исторически Сталин как диктатор, как "владыка полумира" и Ленин как вождь Октября при всех существенных различиях между ними представляют в общем одну и ту же тенденцию в социализме; Сталин и поздний Ленин, теоретик мирного, эволюционного, цивилизующего процесса, - представители двух не просто разных, но диаметрально противоположных тенденций: доконвергентной и конвергентной, тоталитарной и плюралистической, обесчеловечивающей и стремящейся иметь "человеческое лицо". И в качестве носителей этих двух тенденций они располагаются друг по отношению к другу совсем не так, чтобы слова "продолжатель", "преемник" могли быть тут хоть сколько-нибудь адекватными, тем более исчерпывающими. Сталин умер почти через тридцать лет после Ленина, но исторически он целиком принадлежит той эпохе в развитии человечества, которую преодолевал - по крайней мере в себе самом - поздний Ленин.
Ленин, Сталин - как давно это было, в другую историческую эпоху. Казалось бы, давно пора целиком оставить эти фигуры на попечении архивариусов, историков и исторических романистов. Но нет, не получается. То, что стало достоянием современного мира, нам, в России, оказалось не по плечу. Так что и сегодня тот и другой - увы, наши современники, хотя и в разных смыслах. Если Сталин (вслед за октябрьским Лениным) - наше неизжитое прошлое, то поздний Ленин, от которого тянутся нити к идеям "пражской весны" 1968 года и к социально-политической программе Сахарова, - будущее, до которого мы и нынче еще не в состоянии дотянуться.
Важно понять - почему. Почему не изжито прошлое, от которого цивилизованный мир ушел вперед на целую эпоху, почему недоступно то, что для других успело стать вчерашним днем? И, главное, как нам, нашему обществу, России сломить печать проклятья, тяготеющего над нашей исторической судьбой? Это самые насущные вопросы. Но это уже предмет другого, отдельного разговора.


содержание
библиография