ВОЗРОДИТСЯ ЛИ ВТОРАЯ СИЛА?
Не закончена, 2000 г.

1
Для начала поясню заглавие статьи. Под "второй силой" я разумею более или менее оформленную оппозицию, достаточно массовую и сильную, чтобы на равных противостоять действующей власти, правящим партиям и группам. В демократическом обществе она всегда налицо и составляет неотъемлемый признак демократии, выражающийся прежде всего в многопартийной политической системе. В тоталитарном обществе ее нет, что, собственно, опять-таки и является его определяющим, сущностным признаком. Для такого общества, напротив, характерна однопартийность - либо откровенная, либо слегка закамуфлированная наличием нескольких крошечных марионеточных "партий", прилепившихся к главной, правящей партии и вполне признающих ее "руководящую роль".
Впрочем, "вторая сила", когда она есть, может существовать и в непартийной форме. Пример - католическая церковь и профсоюзное объединение "Солидарность" в доперестроечной Польше.
В СССР, классической стране тоталитарного социализма, однопартийная система возникла почти сразу после Октября. Вскоре вслед за тем была разгромлена церковь, а профсоюзы полностью огосударствлены. В результате целых 70 лет, срок, огромный для современного, быстро меняющегося мира, у нас не было ничего даже отдаленно похожего на "вторую силу". Отсутствие таковой составляло залог прочности, но одновременно и застойности системы, ее неспособности к динамичному саморазвитию.
Пусть так, скажут мне, но какое это имеет отношение к нынешнему положению вещей, когда многопартийность у нас процветает вот уже добрый десяток лет? Только в новую Думу попало шесть партий, не слишком сильно различающихся по своему общественному весу, а сколько еще осталось за бортом!
Тут опять-таки не обойтись без разъяснений. В политике и вообще в жизни общества очень важно отличать действительно существующее от номинального, суть от видимости, реальное содержание явления от форм, в которые оно может быть облечено. Если с такой точки зрения мы посмотрим на политическую систему нынешней России, то, пожалуй, согласимся в том, что профсоюзы у нас существуют только номинально, а многопартийность имеет какой-то странный, бутафорский характер.
В самом деле, что такое многопартийность? Это политическое выражение жизненных интересов различных человеческих общностей, прежде всего - тех или иных социальных слоев и групп, их представительство на общественной арене вообще и в органах власти - в частности. Однако, как понятно любому внимательному наблюдателю, все сколько-нибудь заметные партии представляют интересы одного-единственного социального слоя, а именно - правящего слоя нынешней России, коррумпированной бюрократии и сращенного с нею крупного капитала, криминального или полукриминального как по рождению, так и по способам функционирования, прямо или косвенно паразитирующего на госбюджете. Поэтому, несмотря на некоторые различия в "системах фраз", "партии" эти по своим реальным позициям практически не отличаются одна от другой. "Коммунисты" похожи на "либералов", те - на "патриотов" и "государственников" и т.п., эти рекламные самонаименования - сегодня уже чистая фикция. Недаром, как не раз отмечалось в ходе думской кампании, не стоило даже читать программы избирательных объединений - настолько они были идентичны. Некоторую самобытность, весьма, впрочем, относительную, проявляет только "Яблоко"; в остальном перед нами, по существу, одна партия, разве что состоящая из нескольких различных фракций, украсивших себя разноцветными идеологическими этикетками. Блок ельцинистов ("партии Путина") с зюгановцами поставил в этом смысле все точки над i.

2
Но если нынешняя наша многопартийность фиктивна, а "независимые" профсоюзы, насквозь пропитанные штрейкбрехерством и лакейством, существуют лишь для "выпускания пара", то не означает ли это, что подлинной "второй силы" мы на своем веку не видали никогда? Нет, такое умозаключение было бы нерправильным. То-то всего и обиднее, что на гребне перестройки она таки появилась было в нашем отечестве. Соответственно, за последние десять лет Россия однажды была по-настоящему многопартийной страной, а значит, в принципе могла бы оставаться таковой и в дальнейшем.
Я имею в виду тот период, когда основным содержанием политической жизни была борьба партократов и демократов (тогда это слово еще не требовало кавычек). Началом периода можно считать 1987 г., когда разрешенная Горбачевым "гласность" всколыхнула общество, вызвала в нем бурный процесс переоценки ценностей, а вслед за тем и волну все более мощного, все более организованного демократического движения, концом (точнее, началом конца, а заодно и кульминационной точкой) - август 1991 г., победу над ГКЧП. Основных противоборствующих сил, каждая со своими интересами и стремлениями, определявшими ее отношение к перестройке и соответствующий выбор социально-исторической перспективы для страны, было тогда три.
Часть партийно-государственной номенклатуры, не без оснований боявшаяся потерять контроль за ходом событий и потому ультраконсервативная (Егор Лигачев, Нина Андреева и иже с ними), была вообще против перестройки. Это те, кого тогда называли "силами торможения"; именно их представители в высшем партийно-государственном руководстве в августе 91-го вывели на московские улицы танки.
Другая часть правящего слоя, по-видимому, более многочисленная и уж во всяком случае более молодая и мобильная, хоть и не без колебаний, поддерживала перестройку, но старалась (и в итоге сумела) провести ее так, чтобы, сохранив в своих руках власть, вместе с тем на много порядков расширить для себя возможности обогащения, легального превращения государственной собственности в частную.
Споры и столкновения, порой достаточно резкие, между названными номенклатурными группами - характерная черта того времени. Но далеко не самая существенная. Неизмеримо более важным, в решающей мере определившим исключительное своеобразие рассматриваемого периода, стало появление на политической сцене народа. Не слишком длительный срок, но все же более двух лет он пребывает на ней не в виде толпы статистов, не в привычном качестве объекта истории, пассивной массы, по отношению к которой некто извне осуществляет "руководящую роль", по своему произволению ее формует и что-то из нее лепит. В это время он именно субъект исторического действия, главное действующее лицо происходящих в стране событий.
Мощные манифестации в Москве под лозунгом отмены пресловутой 6-й статьи, нескончаемые, во всю ширину Садового кольца, человеческие потоки, полумиллионные, и больше, митинги на Манежной, праздничное настроение людей, впервые за десятки лет осознавших себя полноправными и ответственными гражданами своей страны, ощутивших свою непреоборимую, грозную силу, - эти эпически-могучие образы прямого и страстного участия народа в политике еще живы в нашей памяти.
Но что значило - отменить статью конституции, узаконившую "руководящую роль" КПСС? Это означало слом всей политической и экономической системы тоталитарного социализма. Это уже было не что иное, как начало демократической революции, аналогичной тем "бархатным" антитоталитарным революциям, которые под прямым влиянием перемен в "метрополии" прокатились тогда по странам советского блока. В то время как партийным консерваторам не нужна была никакая перестройка; в то время как партийные "либералы" во главе с Горбачевым именовали "революционной перестройкой" комплекс реформ, выгодных номенклатуре, но оставлявших в неизменности взаимоотношения "верхов" и "низов" общества, массы требовали полноценной демократизации, коренного изменения всей системы общественных отношений.
Вот тут и обнаружился, наглядно и резко, главный конфликт тоталитарного социализма - диаметральная противоположность жизненных интересов правящего бюрократического слоя и неноменклатурного большинства населения. Противоположность, по отношению к которой несовпадение позиций партийных либералов и консерваторов выглядело не более как семейная ссора, внутрикорпоративная "разборка". Это значит, что по большому счету политическая сфера СССР периода перестройки имела, по существу, не трехчастную, а двухчастную структуру: единой "партии номенклатуры", с консервативной фракцией внутри нее, противостояла столь же - если не более - единая "партия народа" (это выражение Добролюбова неплохо было бы вернуть в публицистический обиход).
Простите, скажут мне, но ведь "народ", даже за вычетом правящего слоя, - это же не что-то однородное, это, при самом укрупненном подсчете, большое число очень разных социальных и профессиональных категорий людей, не говоря уж о различиях возрастных, этнических, религиозных, культурных. Как при такой многообразии в образе жизни, опыте, взглядах и пр. можно говорить об "интересах народа" и их едином выражении в политике и институтах власти?
Можно, если рассматривать проблему интересов не в тех или иных частных преломлениях, а в масштабе социально-историческом, в рамках таких соотношений, как человек и государство, государство и общество. При подобном подходе мы увидим, что в тоталитарном обществе различия между всякого рода непривилегированными группами населения во многих отношениях нивеллированы, стерты. Учитель, колхозник, рабочий, инженер, рядовой служащий, журналист или актер - все мы были в одинаковой мере наемниками одного работодателя, номенклатурного государства, которое распоряжалось нами в духе купца Дикого: делай, что прикажут, а жалованье - что положу. И в равной степени лишало всех нас самых элементарных гражданских прав.
Отсюда - общность интересов, отсюда - объективная обусловленность той главной исторической задачи, что с предельной остротой встала тогда перед обществом и в понимании которой миллионы и миллионы людей были на редкость единодушны.
Формы, в которых выражался политический плюрализм, были и тогда как бы маскарадными: по видимости - одно, по сути - совсем другое. Первые год-два двух(трех)частная структура "политического пространства" выступала в обличье однопартийной системы: демократическая оппозиция, складывавшаяся как вне, так и внутри КПСС, еще не имела своих организаций. Зато с 1989 г. они высыпали, как грибы после дождя. Одно за другим появляются тогда политические образования с идеологией как сугубо охранительной (депутатская группа "Союз" в Верховном Совете СССР, росийская компартия во главе с И.Полозковым), так и более радикальной по сравнению с горбачевской версией перестройки: Межрегиональная депутатская группа, Демократическая платформа в КПСС, движение "Демократическая Россия". Возникают и собственно партии: Демократический союз, Демократическая партия России и др., группы единомышленников объявляют себя на западный манер либералами, консерваторами, социал-демократами... Их так много, что рябит в глазах. Это уж даже не многопартийность, а, так сказать, мультипартийность.
И тем не менее в основе ее - все та же биполярность, все тот же главный водораздел. Пусть то, что можно назвать "партией народа", меньше всего походило на партию в привычном смысле слова: лоскутное одеяло, никаких признаков единой организации, идеологическая пестрота. Но уже сама эта живая разноголосица демократического движения была "опровержением" той мертвенной унификации, на которой держался тоталитаризм, выступала как условие и сущностный признак демократии. Вот в таком обличье и предстала перед миром та самая "вторая сила", которая отсутствовала с 17-го года и которой у нас снова давно уже нет. Как нет и базировавшейся на ней реальной многопартийности.

3
Оглядывась на то, что происходило в России после августа 1991 г., мы имеем возможность проследить, как шло убывание, а затем и устранение рассматриваемой "второй силы" и, соответственно, возвращение из многопартийности в фактическую однопартийность, вычленить основные этапы указанного процесса.
Самые большие (хотя и самые "тихие", подспудные, ничуть не демонстративные) превращения в в этом деле имели место в первый год после августовской победы. В тот период в стране параллельно текут несколько процессов, взаимосвязанных и ведущих к одному общему итогу.
Прежде всего, подвергается эррозии основной драматический конфликт предыдущего периода - борьба демократов с партократами. Быстро формируется новая, "демократическая" (тут кавычки уже обязательны) номенклатура. Зародившись годом раньше, вместе с обретением РСФСР государственного суверенитета, она в качественном отношении столь же быстро ухудшается, как в количественном размножается и растет. Став правящей партией и устремившись во власть, бывшие оппозиционеры-демократы за считанные месяцы растеряли свой демократизм, прошли полный курс морального перерождения. Особую роль сыграл в этом деле Б.Ельцин, который, чтобы накрепко привязать к себе своих сподвижников, принялся с первых же дней пребывания в Кремле целенаправленно их развращать - сначала системой начальственных привилегий (не только сохраненной им вопреки прежним обещаниям, но и намного расширенной), а затем даровым участием в разделе госсобственности. Обладание собственностью через обладание властью - эта зависимость явилась одной из определяющих черт новой российской действительности, сделав службу в учреждениях, номинально выступающих в качестве институтов демократии, вожделенной приманкой для бепринципных карьеристов и хапуг.
Порче руководящих демократов, их нравственному и политическому перерождению в немалой мере способствовало послеавгустовское поведение лидеров демократических организаций. Связав себя безоговорочной поддержкой "своей" власти, отказавшись от какого-либо контроля за нею, демократическое движение стало стремительно терять как свое влияние на эту власть, так и авторитет в массах. Особенно показателен пример "Демроссии", которой бесхребетность и угодничество ее руководства не позволили занять самостоятельную позицию ни по одному из важнейших для страны вопросов. Не вступилось оно за народ даже тогда, когда уже только слепой не видел грабительского характера "либерализации" по Гайдару и приватизации по Чубайсу. В свою очередь, народ дал достойную оценку своекорыстию властвующих и раболепию околовластных "демократов", по справедливости окрестив их "дерьмократами".
В плане социально-историческом измена Ельцина и самопредательство "демократов" выразились триединым политическим действием: отказом от идеи антитоталитарной революции, блоком со старой партноменклатурой и удалением народа с политической сцены, лишением его возможности распоряжаться собственной судьбой, целенаправленным угашением его гражданской активности.
Мне уже не раз приходилось воспроизводить редкое по своей откровенности признание Ельцина, сделанное им в первую годовщину августовской победы: "В сентябре-октябре мы прошли буквально по краю, но сумели уберечь Россию от революции, а человечество -от ее катастрофических последствий". То есть он вполне сознательно "уберег" нас от той "бархатной" демократической революции, которая в Чехословакии, Венгрии, Польше к тому моменту уже принесла впечатляющие успехи и к которой наша страна тоже была тогда предельно близка. Кивая на "катастрофические последствия" социалистической революции, демагогически стирая ее коренные отличия от демократической, команда Ельцина действительно сумела так запугать и запутать население, что радикальную смену строя, глубокую ломку всей системы общественных отношений оно согласилось считать для себя нежелательным и опасным. В результате тоталитарный социализм - как система корпоративной власти бюрократии над народом - не исчез, а только "перестроился", сменил внешность - к вящей выгоде для власть имущих.
Едва ли не главным проявлением отказа от революционной ломки классовых основ советского строя стало то, что один из провинциальных активистов "Демроссии" (по-видимому, демократ без кавычек) тогда же удачно назвал "августовским блоком", - закулисный сговор двух номенклатур: новой, "демократической" и старой, коммунистической. Помните, как дружно запела наша пресса о недопустимости "охоты на ведьм"? Этот гуманный тезис, выдвинутый Ельциным в первые же дни после провала путча, не означал на деле ничего иного, как индульгенцию партноменклатуре, приглашение ее к участию во власти - в качестве младшего партнера, разумеется. Вместо того, чтобы принять что-либо вроде чехословацкого закона о люстрации, на значительный срок отстранившего "старые кадры" от руководящей деятельности, у нас их (в обмен на изъявления лояльности) оставили на своих местах, хотя и под присмотром "представителей президента". Более того, отказом от перевыборов Советов освободили прежнюю региональную и муниципальную власть от контроля снизу, предотвратили ее демократизацию, лишили население возможности выразить свое отношение к ней. Все это - без какого-либо совета с народом, в форме молчаливой закулисной сделки.
Если две номенклатуры, победившая и проигравшая, вскоре после Августа сговорились между собой о разделе власти (ворон ворону глаз не выклюет), то народ, который в дни путча живым щитом заслонил новую власть, стал ей больше не нужен, и его с мягкой настойчивостью выпроводили за дверь. Дескать, спасибо, милый, за службу, но теперь иди с богом. Разделим обязанности: государственными делами будем заниматься мы, политики, а твое дело маленькое - трудиться и платить налоги, в частности для того, чтобы мы могли руководить тобой, не заботясь о хлебе насущном и ни в чем себе не отказывая. Ну а гражданский твой долг - в случае необходимости приходить нам на помощь и раз в четыре года за нас голосовать.
Не знаю, произносились ли подобные слова вслух, но свои отношения с народом новая российская власть сразу после Августа стала строить именно по такой схеме. Прежде всего это проявилось в ее информационной политике: все общественно значимое, дискуссионное, проблемное, все, в чем мнение масс не совпадало или могло не совпасть с видами власти, стало в быстро возрастающей мере окутываться покровом тайны.
Показателен пример "дела ГКЧП". Всякому было понятно, что оно чисто политическое, что его содержание - в столкновении социальных сил, предлагающих стране диаметрально противоположные типы общественного устройства. Именно это в первую очередь и должен был выяснить суд, который в таком случае мог стать судом над тоталитарным режимом, таким же очищающим, поворотным событием в нашей истории, как Нюрнбергский процесс над нацизмом для послевоенной Европы. Такой суд был бы делом общественным, народным, касавшимся каждого, и естественно, что на всех этапах своей подготовки и проведения он не мог не быть предметом самой полной открытости и гласности. Вместо этого расследованию было изначально придано сугубо уголовное направление, сужавшее круг участников "кремлевского заговора" до нескольких человек и сводившее исторической важности проблему к пустяковому, никому не интересному ( да, кстати, и неразрешимому) вопросу о степени личной вины подсудимых. С помощью этой уловки, под предлогом "тайны следствия", дело было выведено из-под общественного контроля и в соответствии с логикой "августовского блока" понемногу спущено на тормозах.
По той же жульнической модели и с аналогичным результатом был в дальнейшем проведен и "суд" над КПСС, подменивший важную и остроактуальную проблему ее исторической ответственности заведомо бессмысленным вопросом о "конституционности" ее действий. И так во всем. Власть ревниво следила за тем, чтобы люди "не знали лишнего" и "не забивали себе голову", чтобы ни один значимый вопрос не стал предметом широкого и свободного обсуждения, с выводами которого ей пришлось бы посчитаться. Так без них, за их спиной решены были вопросы и о разделе Союза (беловежский сговор), и о сохранении системы привилегий, и о характере экономической реформы... Поразительно быстро взаимоотношения между правящим слоем и остальной массой населения вернулись к тому же, что было "при коммунистах". Правда, сам этот слой - благодаря блоку двух номенклатур и их общему сказочному обогащению - сильно изменился, но народ снова стал тем, чем был до перестройки, - "навозом истории", аморфной и безвольной массой, пассивной жертвой грабежа и обмана. Время, на протяжении которого он был могучей "второй силой", оказалось до жалости скоротечным.

4
Почему это произошло? Почему воспрянувшее было общество позволило правящим демократам морально разложиться, сделаться новой номенклатурой и за спиной народа сговориться со старой, а "Демроссии" и родственным ей организациям - загнить, утонуть в конформизме и лакействе перед властью? Почему само оно покорно сошло с политической сцены?
Правильно ответить самим себе на эти вопросы важно не только для понимания соответствующей страницы недавнего прошлого, но и для извлечения уроков на будущее.
Самый общий ответ состоит, по-видимому, в неразвитости, несформированности нашей "второй силы". Ее количественная мощь, заключенная в массовости демократического движения и энергии протеста против некоторых особенно одиозных черт существующего порядка вещей, не подкреплялась необходимыми качественными характеристиками. Если сказать совсем кратко о том, что заслуживает разностороннего анализа, то ответ может быть таким: мы не были готовы к перестройке. В то время как в объективном плане необходимость в ней давно назрела и перезрела, на что указывало, например, кризисное состояние советской экономики, степень готовности "человеческого фактора" была во многих отношениях минимальной. Большинство людей, притом не только "внизу", но и на верхних этажах социальной иерархии, было недовольно и жаждало перемен. Но этим всеобщим недовольством, остававшимся скорее явлением социальной психологии, нежели общественного сознания, практически и исчерпывалась наша готовность к таким переменам.
Все познается в сравнении. Чтобы понять, чего же именно нам не хватало, возьмем для сравнения хотя бы Чехословакию, классический пример страны, где демократическая революция прошла безболезненно и бескровно и где успешный ее исход удостоверил, что общество было к ней вполне готово. Размышляя над тем, почему чехи оказались в этом деле неизмеримо удачливее нас, я прихожу к убеждению, что главной, хоть, может быть, и не единственной, причиной тому стали наши танки, раздавившие "пражскую весну" 1968 года. Если так, то в этом смысле Брежнев и иже с ним, сами того не желая, действительно оказали чехословацкому народу "братскую помощь".
Я имею в виду те кардинальные сдвиги в умонастроениях чехословацкого общества, которые стали естественным следствием нашего вторжения. Эти сдвиги не могли не изменить отношение масс к существующему политическому и экономическому строю, к правящему сословию, к КПЧ и ее аппарату, к капитализму, социализму и коммунизму - словом, ко всем самым важным проблемам общественного бытия.
Разумеется, и режим А.Новотного мало кому нравился, - иначе его падение не вызвало бы у большинства населения такой радости. Но все же,при всех особенностях послевоенного государственного переустройства (вспомним февральский переворот 1948 г.), никто не назвал бы этот режим оккупационным. Режим же Г.Гусака (хотя сам он, установленный и поддерживаемый советскими штыками, уже не мог восприниматься иначе. И хотя сам Гусак в личном и политическом плане был фигурой не столь одиозной, как Новотный,

...
... нашей бедой была нехватка политического опыта, а оттого - поистине детская доверчивость, беззащитность перед ловкостью и изворотливостью правящего слоя, для которого обман масс давно стал профессией. По той же причине к началу перестройки мы (если говорть не о единицах, а об обществе в целом) не имели в запасе сколько-нибудь достаточного интеллектуального задела. Чуть ли не в одночасье и чуть ли не поголовно сделавшись антикоммунистами, мы не заполнили возникший вакуум никакой, хотя бы самой общей, положительной программой. Как не раз отмечалось в печати, общество хорошо знало, чего оно не хочет и от чего стремится уйти, и в сотню раз хуже - чего хочет. И уж вовсе не имело никакого понятия о том, как, какими средствами достигнуть желаемого.
Мы повторяли, как заклинание: "рынок и демократия" - и не догадывались, что, помимо их наличия или отсутствия, возможны еще и суррогаты того и другого, не открывающие, а, напротив, загораживающие дорогу к полноценной демократии и действительно свободному, стимулирующему рынку. В ходе перестройки мы радикализировались настолько, что поставили перед собой вопрос ребром: социализм или капитализм? - и, опираясь на семидесятилетний опыт "реального социализма", мужественно выбрали второе. Нам и в голову не могло прийти, что этот опыт недостаточен, а сама дилемма - ложная. Что ни "капитализма ввобще", ни "социализма вообще" не существует в природе. Был когда-то старый, варварский капитализм и есть современный, как небо от земли далекий от первого. Точно так же и "социализмов" по меньшей мере два: демократический социализм противоположен тоталитарному едва ли не по всем значимым показателям. Вот чеху или поляку, например, не надо было объяснять, что социализм Новотного и Гомулки - это одно, а социализм "пражской весны" и "Солидарности" совершенно другое. Поэтому на вопрос: социализм или капитализм? - они обязательно ответили бы уточняющим вопросом, о каком именно социализме их спрашивают. Если первый, то его они категорически отвергли задолго до перестройки, а если второй, то его отличие от современного капитализма непринципиально и обусловлено главным образом различным происхождением этих структур. Нам же, видевшим на своем веку лишь социализм тоталитарный, трудно было взять в толк, что, отвергая "социализм" в пользу "капитализма вообще", мы на деле совершаем совсем иной выбор - отказываемся от "капитализма с человеческим лицом" в пользу допотопного, "дикого". Новая Россия вскоре обнаружила это с полной наглядностью.

...
Судьба идей Сахарова. Поэтому у нас не было критериев, с которыми можно было бы сверять то, что реально происходило в нашей стране, и мы оказались беззащитными перед прохиндеями.
Вторая сила не стала партией народа ни в идейном, ни в организационном смысле.


содержание
библиография